Чтение онлайн

– Война, без сомнения, проиграна, - обронил он как-то, распекая Менно за сломанный электрический компрессор, - И вы, рядовой Хупер, лучшее тому подтверждение. Вы столь нелепы, что сам факт вашего здесь присутствия уже демонстрирует абсурдность нашего положения. Мы говорим, что война жестока, когда она сметает со стола шеренги оловянных солдатиков. Но они, по крайней мере, отливались специально для нее. А вы… Вы лучшее подтверждение тому, что война перестала быть жестокой. Она стала бессмысленной.

Менно молчал, уперев взгляд в каменный свод. Он всегда молчал, когда его бранили. Шранк разглядывал его со своим обычным выражением постылого презрения. Иногда Менно хотелось, чтоб Шранк на него разозлился, как иной раз лейтенант. Чтоб закричал. Но Шранк никогда не злился и не кричал. Он медленно курил, заставляя желтоватый дым змеиться по шершавой кладке. Курение было здесь роскошью. Нижним чинам позволялось выкурить три сигареты за день, и то, в специальном блиндаже, откуда дым не проник бы в штольни. Разлитый в каменных норах запах табака мог послужить английским сапёрам лучше путеводной нити. Правда, взводные остряки утверждали, что подобные предосторожности напрасны. Даже если английские саперы почувствуют дым сигарет, которые выдавались в пайке, они подумают, что кто-то жжет лошадиный навоз, только и всего.

– Вы, кажется, из Вестфалии, рядовой Хупер?

– Из Энзо, господин унтер-офицер.

– Маленький, наверно, городок?

– Тысяча человек, господин унтер.

– Неудивительно. Столь большие простофили обычно и расцветают в маленьких городках. Там для них самая плодородная почва… Кем вы были до войны?

– Печником, господин унтер.

– Почему вдруг печником?

– Я всегда отличал, где хороший камень, а где с внутренней чревоточиной. Печи у меня хорошие выходят, на века, - с неуместной гордостью сказал Менно. И удивился тому, с какой брезгливой жалостью взглянул на него унтер.

– Семья есть?

– Жена, два сына.

– Сидеть бы вам с ними, рядовой Хупер, - задумчиво произнес Шранк, мусоля в пальцах окурок, - Такие недотепы, как вы, здесь обычно не выживают. И повезет, если смерть окажется легкой. Под землей другие нравы, не такие, как наверху. Иные говорят, что нам, подземным крысам, везет. Нас не гонят шеренгами по нейтральной полосе, нас не поливает днем и ночью свинцовым дождем, не досаждают аэропланы. Только мало кто горит желанием записаться в саперную часть. Никто не хочет оказаться под землей прежде своего времени.

Менно кивал, хоть и не вполне понимал, о чем говорит унтер. Но тот, кажется, и не обращал внимания, понимает ли рядовой Хупер хоть что-то.

– Самая паршивая смерть – здесь, под землей. Не спорю, паршиво, наверно, умирать с развороченным животом в грязной воронке. Но это солдатская смерть. Уродливая, но вполне солдатская. А здесь… Хуже всего, когда кого-то присыпает в штреке. Сработал раньше времени заряд, или достал английский камуфлет, или просто произошла ошибка в расчете, обвалилась крепь… Далеко не всегда мы можем придти на помощь. Это значит, что человек обречен на медленную и мучительную смерть, иногда длящуюся днями. Смерть не солдата, а заживо похороненной крысы.

Менно слышал подобные истории. О том, как из-за дефектного взрывателя взрыв происходит не вовремя, обваливая десятки тонн земли и камня, отрезая штреки и лазы. Чувствительный геофон может еще сутки доносить до слухачей стоны и проклятья умирающих саперов.

Унтер-офицер Шранк молча разглядывал Менно, который скорчился в углу, пытаясь занимать как можно меньше места, точно находился не в относительно просторном штабном блиндаже, а в узкой «лисьей норе».

– Впрочем, есть в нашей работе и положительные стороны. Отсюда нет выдачи в Чумной Легион. Еще не родился тоттмейстер, который заставил бы мертвеца выкопаться с такой глубины. Если кого прикопает, то уж с концами. Вы ведь не писали прошения, рядовой Хупер?

– Никак нет, господин унтер.

– Ну конечно не писали, - унтер-офицер Шранк вдруг остервенело и яростно рванул ворот кителя, - Возвращайтесь на пост, рядовой Хупер. Свободны. И не вздумайте в дальнейшем даже приближаться к компрессору, черт вас возьми.

* * *

Но еще больше, чем лейтенант Цильберг, Менно пугала темнота. Он никогда не думал, что боится темноты, и в прежней своей жизни без опаски спускался в темный погреб или выходил ночью во двор, проверить, отчего голосит собака. Но здесь темнота была другая. Не такая, как иной раз бывает на поверхности.

В первый же день «крысы» Цильберга подшутили над Менно, заведя его в боковой штрек и бросив без фонарика. Обычный фокус, отработанный на многих сотнях призывников. Но Менно едва не сошел с ума, как тот парень, Дарендорф. Поначалу он держался, уверяя себя, что темнота не таит в себе ничего страшного, темнота по своей сути есть лишь отсутствие света, а значит, сама по себе опасной быть не может.

Но уже через полчаса его охватила истерия, заставившая Менно панически бежать по штреку, ощупывая стены, и кричать во все горло. Кончилось тем, что он споткнулся и упал, едва не сломав нос, а наблюдавшие за ним «крысы» встретили падение оглушительным хохотом. Были и другие шутки. Его будили, крича в ухо «Обвал! Бежим!» - и Менно, судорожно вскочив, мчался куда глаза глядят, не разбирая дороги. Незаметно касались кабелем от взрывной машинки обнаженной шеи, после чего пускали искру – и Менно от боли едва не лишался чувств. Угощали хлебом, где от хлеба была одна корка, а все остальное – липкая здешняя глина. У сапёров было много испытанных временем способов подшутить над новичком. Но именно темнота напугала его больше всего.

Темнота была здесь другой. Не бесплотной, как на поверхности. Иной. Она была истинной хозяйкой подземного царства, куда так настойчиво лезли люди, его хранительницей и стражем.

Если долго находиться в темноте, она начинает заговаривать с тобой. Эту шутку Менно слышал с первых же дней, но никогда не видел, чтоб люди, произнося ее, улыбались. Это была шутка «для своих», понятная лишь «крысам». И еще она не была шуткой.

Темнота умеет говорить, Менно выяснил это быстро, едва лишь только его назначили дежурным на пост прослушки. Она не сразу заговаривает с человеком. Она выжидает, а выжидать она умеет превосходно, ведь недаром она появилась за миллиарды лет до того, как зажглись первые звезды. Темнота не сразу заговаривает. Она не любит света и постороннего шума. Некоторое время она изучает человека, присматривается к нему, прежде чем заговорить.

Никто не мог понять, что она говорит. Никто и не пытался. Просто знали, что находиться в одиночестве на протяжении долгого времени нельзя, особенно если рядом нет ярко горящей лампы. Темнота начинает нашептывать что-то на ухо, постепенно гипнотизируя человека, лишая его воли, опутывая липкими, как паутина в заброшенном сарае, сетями.

Каждый спасался от темноты как мог. Сапёры разговаривали друг с другом, используя особенный, «подземный», шепот, звучный и отчетливый. Обсуждали положение на фронте, травили истории, которых у каждой «крысы» имелось неограниченное количество, барабанили по флягам нехитрые мелодии, иногда даже насвистывали под нос во время работы. Что угодно, лишь бы не оказаться со всех сторон окруженным безмолвной подземной темнотой.

Но как спастись тому, кто вынужден слушать ее сутками напролет?

Оказываясь в неизменном одиночестве на посту прослушки, Менно первым делом зажигал керосиновую лампу и ставил ее перед собой. От этого делалось легче, свет отпугивал темноту, пусть и на время. Приложив ладони к камню, Менно слушал. Слушал шорохи подземного мира, пытаясь различить в них тревожные, опасные отзвуки буров или кирок. Слушал скрип земли под чужими ногами и лязганье вагонеток. В мире темноты было не так много звуков, но каждый из них был кратковременным спасением от молчаливой чернильной бездны, сгущающейся за спиной.