Чтение онлайн

– Если вам кажется, что мой метод излишне долог, обратитесь к обычным врачам. Пусть лечат вас ртутной мазью.

– Ну зачем же ртутной… - пациент мгновенно сделался покладистым и улыбчивым, - Я все понимаю. Раз три, значит, три. Конечно. А вот еще… Профессор, возможно ли будет впоследствии обратиться по другому вопросу, столь же деликатного свойства?

– Например?

Пациент покраснел. Точнее, едва заметно порозовел. Слишком большой слой подкожного жира, чтоб явственно краснеть.

– Я имею в виду, возможность, так сказать, полноценной личной жизни. Как говорят врачи, potentia [32] .

– Не занимаюсь, - отрезал я решительно, как ланцетом полоснул, - Если вас это интересует, обратитесь к доктору Кляушвицу, он практикует на Хунд-штрассе, неподалеку.

– Ох, простите, профессор, премного простите. Конечно. Итак, еще три процедуры. Буду у вас в пятницу.

– Жду вас, - сказал я, вытирая руки белейшим полотенцем и уже жалея, что так грубо ответил.

– Оревуар!

Когда пациент вышел из смотровой, я все еще стоял возле раковины и глядел в собственное отражение. Скверное, скажем честно, отражение. Глаза вполне человеческие, серые, но извольте видеть, какое нервическое у них поведение, скачут совершенно непредсказуемо. Как у тех бедолаг, что когда-то, собрав по частям в воронках, тащили ко мне на операционный стол.

Нервы, дружище Фриц, у тебя попросту сдают нервы. Излишнее напряжение. Оно уже, несомненно, сказывается. Стал слишком резок с пациентами, грублю не к месту. Есть такое заболевание – душевное ужесточение?.. Кажется, нет. Не помню.

Очнулся я от звука собственного голоса, и обнаружил, что напеваю:

Милая Аида, солнца сиянье,

Нильской долины дивный цветок.

Ты радость сердца, ты упованье,

Моя царица, ты жизнь моя! [33]

Удивительно прилипчивое либретто, привязалось, как окопный тиф. А в минуты размышлений так и вовсе начинаю напевать, сам того не замечая.

В смотровую заглянул доктор Борлиндер, мой ассистент. Как всегда, безукоризненно выбрит и прекрасно одет. Может быть, излишне щеголевато, но ему это идет. Доктор Борлиндер прекрасный человек, мой незаменимый помощник. Что бы я делал без него?

– Профессор? – он вежливо постучал костяшками в дверь, - Пациентов больше на сегодня не записано. Я могу быть свободен?

– Конечно, доктор. Благодарю вас за помощь, вы, как обычно, необычайно мне помогли.

Доктор Борлиндер смутился, как полагается воспитанному человеку и профессионалу своего дела.

– Вы преувеличиваете, профессор. В конце концов, я обычный врач, в любой клинике таких пруд пруди.

– А я тогда кто? – сердито спросил я.

– А вы – лебенсмейстер, - сказал он негромко, но твердо, - Мировое светило и надежда медицины.

При слове «лебенсмейстер» вздрогнул отчего-то я сам. Быстро оглянулся, точно пытаясь себя уверить, что в смотровой кроме меня и доктора Борлиндера никого нет.

– Кхм. Простите, а этот… это… Оно где?

Доктор Борлиндер – необычайно проницательный человек, что неудивительно. Незаменимое качество для хорошего ассистента на сложных операциях.

– Это уехало после обеда, - спокойно сказал он, - Стащило из моего бумажника двадцать марок, между прочим. Не исключено, что снова на кокаин и женщин сомнительной репутации, чье общество в последнее время делается навязчивым.

– Бога ради, простите! – кажется, у меня даже кулаки сами собой стиснулись, а голос зазвенел совершенно недопустимым для мирового светила и надежды медицины образом, - Вот, возьмите, пожалуйста…

– Ерунда, профессор, не стоит. Поменьше вы бы обращали на него внимания. Насколько я вижу, в последнее время вы находитесь в очень утомленном состоянии. Не желаете, я налью лавровишневых капель?

– Ни к чему. Мне просто нужен небольшой отдых, доктор. Кстати, надеюсь, вы не слишком спешите домой сегодня?

– Нужна моя помощь на операции? – деловито уточнил доктор Борлиндер.

– Нет, сегодня никаких операций. Я надеялся, вы останетесь на ужин. Фрау Зелда приготовила свой легендарный гуляш со свининой. Фантастическая вещь, возвращает волю к жизни сильнее, чем все мои лебенсмейстерские чары. Говорит, фамильный рецепт от ее прабабки, которая была домохозяйкой у одного тоттмейстера.

При упоминании тоттмейстера доктор Борлиндер нахмурился, как и полагается всякому врачу, но сразу было видно, что предложение будет им принято. Совместные ужины составляли нашу добрую традицию, а в последнее время часто служили и единственной отдушиной. С тех самых пор, как я провел ту злополучную операцию и…

Но поужинать нам так и не удалось, потому что в прихожей тревожно и дерзко зазвонил телефон. Мне оставалось лишь развести руками.

– Слушаю, - сказал я в трубку, - Кто это?

Мягкий голос из трубки ответил, кто, и у меня мгновенно засосало под ложечкой. Впрочем, спустя секунду голос произнес – «Соединяю вас с господином … », и у меня отлегло от сердца. Зря отказался от капель, вот уже и от обычного телефонного звонка хватает невидимой рукой за кишки. Нервы ни к черту. Да и время, время сами знаете, какое…

– Привет, Фридрих!

Только один человек называет меня по второму имени, Фридрихом. Я же называю его так же, как называл двадцать лет назад, когда мы вместе барахтались в окопах.

– И тебе привет, Хайнц.

Голос у моего приятеля Хайнца очень звучный и уверенный, совсем не докторский. Что никогда не мешало нам мило болтать в те краткие минуты, когда мы оба находили свободное время. Кажется, у него этого времени было еще меньше, чем у меня. А ведь и я, надо думать, не самый последний в Берлине человек…

– Как житье, старик?

Вот уж и старик. Хотя отражение в зеркале смотровой неумолимо – старик. Глаза, разве что, выглядят еще ничего, но в них столько затаенного испуга, что и они не молодят.

– Житье терпимое, Хайнц, - ответил я в трубку, - Вожусь с пациентами, как обычно.

– Все гонорея да сифилис?

– На праздники я оставляю герпес.

Он довольно засмеялся. Здоровый, хорошо питающийся человек с хорошим чувством юмора. Такой не страдает от нервических приступов и не глядит тревожно в зеркало, следя за собственными глазами.