Чтение онлайн

Понятно, что Отдельному корпусу жандармов упускать из виду Череповец, где около тысячи учащейся молодежи, где оживленный речной порт и промышленные предприятия, никак нельзя. Необходимо следить за умонастроениями населения, за потенциальными террористами и всем прочим. Но как можно делать это делать, находясь от Череповца за триста с лишним верст? Опираться на доклады исправника и отчеты чиновников? На статистические отчеты?

Предположим, в реальном училище возникнет антиправительственный кружок. Мальчишки пожелают отомстить за казненного Рысакова — бывшего «реалиста», изготовят бомбы и отправятся взрывать государя-императора.

Глупо? Согласен. Я просто размышляю вслух, пытаясь придумать нечто такое, революционное, на что требуется немедленная реакция властей.

Ладно, «бомбистов» мы в расчет не берем, слишком уж они радикальны, не для уездного города. Но прокламации, в которых пересказываются идеи Лаврова или Бакунина появиться могут.

Историк, который во мне сидит, забил тревогу. А не имеет ли капитан Потулов собственной агентуры в городе? Как же жандармерии без агентуры?

Если возникнет нечто срочное — есть телеграф. Жандармский начальник имеет право по тому же телеграфу отдать приказ уездному исправнику, который и пошлет городовых задерживать хоть пропагандистов, хоть и «бомбистов».

Пожалуй, следует опасаться провокаций и быть осторожнее в разговорах с малознакомыми людьми. Еще лучше — и с хорошо знакомыми.

М-да… Не исключено, что у меня развивается паранойя.

Делом надо заниматься. Пойду, потрясу архивариуса. Полторы недели прошло, у него пока ничего. И у меня ничего. Только количество вещдоков увеличилось. Доктор Федышенский распорядился снять с покойного Долгушинова нательную рубаху и прислать ее мне. Прокурору, когда он начнет обвинительный процесс, будет что показать присяжным заседателям. Правда, обвинять пока некого.

Вещи, якобы похищенные у старика, теперь лежат в моем кабинете. Варвара Селезнева, которой надоело ходить на соседнюю улицу — двести лишних шагов, потребовала от супруга, чтобы тот вычерпал воду и позвал батюшку освятить колодец. Андрей поматерился, но просьбу жены исполнил. Вычерпывая, утопил ведро, взял «кошку», нашарил ею что-то на дне и вытянул тяжелый узел.

Фарфоровая солонка оказалась расколота, часы, возможно, починить удастся, сапоги уже носить нельзя, шандал и ложки в целости и сохранности. Теперь оборвана еще одна нить (возможно, что единственная), ведущая к раскрытию убийства, зато появилась новая головоломка — зачем было брать вещи и потом топить их в колодце? Не сам же покойный Долгушинов их туда бросил.

Господин Ухтомский, если входит в кабинет, сама деликатность. Почти без шума, только медали звенят. Чего это он со всеми наградами? Ух ты, у пристава еще и Георгиевский крест имеется. Или он пока не Георгиевский крест, а Знак отличия Военного ордена?

— Позвольте, Иван Александрович?

Появление в кабинете пристава ничего хорошего не предвещало.

— Неужели убийство, Антон Евлампиевич? — поинтересовался я.

Я еще предыдущее убийство не раскрыл, а тут на тебе.

— Пока не знаю, Иван Александрович, — покачал головой старый служака. — С час назад из Ирдоматки парнишка прибежал, сказал, что мамка его прислала — постоялец ихний, фельдшер, мертвым обнаружился. Сам помер или помог неизвестно. Мамка, грит, перепугалась сильно, велела в город бежать. А я решил — вдруг у вас никаких дел нет, сразу бы и поехали. Выяснится, что убийство, все равно придется за вами посылать, а это опять время тратить. И доктор у нас на месте, готов выехать. Он уже в коляске, нас с вами ждет.

Ну, коли доктор уже в коляске, надо ехать.

С Михаилом Терентьевичем мне в одну коляску не уместиться. Поэтому ограничился тем, что пожал ему руку, а сам уселся с приставом. А городовые двинулись следом, на подводе.

От Череповца до села Ирдоматка почти десять верст, на машине, если не спешить, минут двадцать, а мы ехали часа полтора. Поболтали с приставом о разных вещах. Он, кстати, сегодня с наградами по важной причине — дочка, которая живет где-то под Таганрогом, давно просила батюшку выслать портрет, обязательно при полном параде. Вот и ходил в фотографию господина Новикова.

Ах ты, а ведь матушка тоже просит, чтобы я выслал ей фотокарточку. Не забыть бы.

Дорогой я попытался получить хоть какие-нибудь сведения, но пристав знал только имя хозяйки — Аграфена.

— Как искать-то станем? — озабоченно поинтересовался я. Я изучал данные на волости и населенные пункты, что находятся в моем ведении. Ирдоматка село большое. Если там не одна Аграфена? Ходить и спрашивать — где покойник?

— Найдем, Иван Александрович, не беспокойтесь, — усмехнулся пристав.

Антон Евлампиевич оказался прав. Выяснять, где покойник, нам не понадобилось. Вон, у дома, под старой драночной крышей народ толпится. Спрашивается — чего интересного?

Городовые соскочили с подводы.

— Па-старанись! — привычно гаркнули служивые, расчищая дорогу для начальства.

— Вот, тутотка он, тутотка и лежит, — суетилась еще не старая, но уже изрядно раздобревшая хозяйка.

Тело, прикрытое старым половиком, отчего-то лежало во дворе. Не сговариваясь, мы поснимали фуражки и перекрестились.

— Он что — здесь и умер? — строго спросил я у тетки.

— Зацем здесь? — ответствовала хозяйка, выговаривая вместо ч букву ц. — В доме он помер, сюды его парни мои выташшыли. А зацем цузому покойнику в доме лежать?

Если это убийство, то получается, место происшествия уже затоптали?

Видимо, взгляд городского начальника стал таким строгим, что хозяйка засуетилась:

— А цто, не нада было? — испуганно спросила она. — А я ить, и не знала. Думаю — цего ему в квартере-то у меня лежать? Вот, парней ить своих и заставила — ташшыте, мол. Тамотка комнатка у Виссариона проходная, если ходить, так все время за него запинаемся.

Пока я сверлил хозяйку суровым взглядом, Федышинский успел снять половичок с лица.

— Господин следователь, самоубивец это, — сказал доктор.

Как это он определил? По глазам? Глаза покойного — совсем еще молодого парня выражали нечеловеческую муку. Лучше бы не смотрел. Не дай бог, ночью приснится этот взгляд.

Федышинский наклонился к трупу едва не вплотную.

— Сами понюхайте — фосфором пахнет, — сообщил статский советник в отставке.

Нюхать мне не хотелось, но я послушно склонился к лицу парня.

— Принюхайтесь, — посоветовал доктор, пытаясь ладонью подогнать к моему носу запах, исходивший от раскрытого рта покойника.

Твою мать, господин доктор!

Пахло чем-то мерзким, вроде тухлой рыбы. Это фосфор так пахнет? Теперь буду знать.

— Не иначе, спичками отравился, — предположил Федышинский.

— Спичками? — не понял я. — Как можно отравиться спичками? Они что, ядовитые?

— Не нынешними серными, а фосфорными, — пояснил доктор. — Их, вроде, делать и перестали, но еще попадаются. Отломают головки, сунут в стакан и зальют водой. Смерть страшная, мучиться долго. Бывало такое в моей практике. Гимназистка как-то беременная отравилась, поручик из Вильманстрандского полка, что казенные деньги в картишки проиграл, таким вот способом жизни себя лишил. Поручику бы застрелиться — все легче умирать.