Чтение онлайн

— Милостивый государь!.. — вскричал священник с таким свирепым взглядом, что аптекарь испугался.

— Я хочу только сказать, — ответил тот уже менее грубым тоном, — что терпимость — вернейший способ обратить души к религии.

— Это верно, совершенно верно! — согласился толстяк, усаживаясь снова на стул.

Но он просидел на нем всего две минуты. Едва он вышел, Гомэ сказал лекарю:

— Вот что называется сцепиться! Видели, как я его отделал!.. Послушайтесь меня, свезите-ка барыньку в оперу, уже ради того только, чтобы хоть раз в жизни довести до бешенства одного из этих воронов, черт побери! Если бы кто-нибудь мог меня заменить, я бы сам с вами поехал. Торопитесь! Лагарди дает всего только одно представление: получил богатейший ангажемент в Англию. Это, знаете ли, по общему уверению, знатная штучка! Золото ему так и сыплется. Возит с собою трех любовниц и повара. Все эти великие артисты жгут свечу с двух концов; им нужна беспутная жизнь, чтобы возбуждать воображение. Но они умирают в больнице: в молодости-то не были достаточно умны, чтобы делать сбережения. Ну, желаю вам приятного аппетита! До завтра!

Мысль об этом спектакле быстро принялась в голове Бовари, он тотчас же сообщил ее жене; та сначала отказалась, ссылаясь на усталость, беспокойство и расходы; но на этот раз Шарль настаивал — так был он уверен, что это развлечение будет ей полезно. Никаких препятствий он не видел; мать его прислала им триста франков, на которые он перестал было рассчитывать; текущие долги не значительны, а срок уплаты по векселям Лере так далек, что о нем не стоило думать. К тому же он предполагал, что жена стесняется принять его предложение, и потому убеждал ее еще настойчивей. Уступая его неотвязным просьбам, наконец она решилась. И на другой же день, в восемь часов, они залезли в «Ласточку».

Аптекарь, которого, в сущности, ничто не удерживало в Ионвиле, считал себя обязанным не двигаться с места; провожая их, он вздохнул.

— Ну, приятный вам путь, — сказал он им, — счастливые вы смертные! — Потом, обращаясь к Эмме, на которой было голубое шелковое платье с четырьмя оборками, он проговорил: — Вы прелестны, как амур! Вы произведете фурор в Руане.

Дилижанс остановился у гостиницы «Красный Крест» на площади Бовуазин. То был постоялый двор с трактиром, каких много в каждом провинциальном предместье, с огромными конюшнями, крошечными спальнями и двором, посреди которого куры клюют овес под забрызганными грязью шарабанами коммивояжеров. Это почтенные старые строения с источенными червем деревянными балконами, скрипящими от ветра в зимние ночи. Они постоянно полны народа, шума и еды; черные столы в них залиты кофе, толстые оконные стекла засижены мухами, сырые салфетки испещрены синеватыми пятнами от вина. От таких домов пахнет всегда деревней, как от батраков на ферме, хотя они и одеты в городское платье; при этих гостиницах всегда есть кофейня на улицу и огород на задворках, выходящий в поле. Шарль немедленно отправился действовать. Перепутал авансцену с галереей, партер с ложами, просил объяснений, ничего не понял, контролер отослал его к директору, он вернулся в гостиницу, потом снова побежал в кассу и так измерил ногами несколько раз весь город, от театра до бульвара.

Барыня приобрела себе шляпу, перчатки, букет цветов. Барин боялся опоздать к началу спектакля, и, не успев проглотить и по тарелке супа, они стояли уже перед входом в театр, двери которого были еще заперты.

Перед театром стояла толпа, симметрично стиснутая между двумя балюстрадами. На углах соседних улиц гигантские афиши повторяли причудливыми литерами: «Лючия ди Ламмермур… Лагарди… опера…» и т. д. Погода стояла прекрасная; в воздухе было душно: завивка волос размокла от пота, красные лбы осушались вынутыми из карманов носовыми платками; порою теплый ветерок с реки слегка колебал кайму парусиновых гардин, раскинутых над входами в кафе. А пониже дул ледяной сквозняк, несший с собою запах кож, сала и масла. То были испарения улицы Шаррет, черневшей складами, где перекатывались бочки.

Из боязни показаться смешною, Эмма прежде, чем войти, пожелала прогуляться по гавани. Бовари из осторожности не выпускал из руки билетов, прижимая их к животу в кармане панталон.

Сердце забилось у нее сильнее уже в вестибюле. Она невольно улыбнулась тщеславною улыбкою при виде толпы, стремящейся другим коридором направо, меж тем как она поднималась по лестнице в «первые места». С ребяческим удовольствием толкала она пальцем широкие обитые двери; всею грудью вдыхала пыльный воздух коридоров и, сев в ложе, откинулась назад с непринужденностью герцогини.

Зал начинал наполняться, бинокли вынимались из футляров; абонированные посетители раскланивались друг с другом издали. Усталые от торговых хлопот, они приходили в храм искусства расправить члены, но, не забывая все же «дел», продолжали дневную беседу о хлопке, о тридцатишестиградусном спирте, об индиго. Мелькали лица стариков, спокойные, без выражения, белые, с белыми волосами, походившие на потускневшие от свинцовых паров серебряные медали. Молодые фаты гоголем ходили по партеру, выставляя напоказ в вырезах жилетов, розовые или зеленые, цвета незрелых яблок, галстуки; госпожа Бовари с восхищением любовалась сверху, как их затянутые в желтые перчатки пальцы опирались на трости с золотыми набалдашниками.

Тем временем в оркестре зажглись свечи; люстра спустилась с потолка, сияя гранеными подвесками и распространяя по зале внезапную веселость; потом один за другим вошли музыканты, и начался долгий хаос нестройных звуков: хрипели контрабасы, взвизгивали скрипки, трубили корнет-а-пистоны, пищали флейты и флажолеты. Но вот со сцены раздались три удара; грянули раскаты литавр, медь отчеканила несколько аккордов; взвился занавес, и открылся пейзаж.

То было перепутье в лесу, с ручьем и дубом на левой стороне сцены. Поселяне и вельможи, с пледами через плечо, хором пели охотничью песню; потом вышел атаман и стал призывать духа зла, подняв руки к небу; появился еще кто-то; потом оба ушли, а охотники запели снова.

Эмма почувствовала себя перенесенною в былое своей ранней юности, когда она зачитывалась Вальтером Скоттом. Ей чудилось сквозь туман гудение шотландских волынок, отдававшееся в зарослях вереска. Воспоминание о романе облегчало ей понимание текста оперы, и она следила за интригой, фраза за фразой, меж тем как едва уловимые мысли, набегавшие на нее, обрывались, уносимые бурным дыханием музыки. Ритм то баюкал ее, то заставлял все существо ее трепетать, словно ее нервы были струнами под смычком скрипок. Она не могла вдоволь налюбоваться костюмами, декорациями, фигурами действующих лиц, намалеванными деревьями, колыхавшимися, когда мимо них проходили, бархатными беретами, плащами, шпагами — всеми этими мнимыми вещами и красивыми обманами, согласно двигавшимися под музыку, словно в атмосфере иного мира. Но вот выступила молодая женщина и бросила кошелек зеленому егерю. Потом она осталась одна, и тогда послышались трели флейты, то журчавшей, как ручей, то щебетавшей, как птичка. Лючия уверенно запела свою каватину в соль-мажор; она жаловалась на муку любви, просила крыльев. Эмме тоже хотелось бежать от жизни, далеко улететь в объятиях милого. Вдруг появился Эдгар Лагарди.

Он был бледен тою великолепною бледностью, которая придает величие мрамора лицам пылких сынов юга. Его сильный стан был стянут коричневой курткой; маленький тонкого чекана кинжал бился у левого бедра; он водил вокруг томным взором и показывал ослепительные зубы. Ходили слухи, что одна польская княгиня услышала его пение вечером на морском берегу, вблизи Биаррица, где он чинил шлюпки, и влюбилась в него. Она истратила на него все свое состояние, а он бросил ее для других женщин; и эта романтическая слава упрочила знаменитость артиста. Расчетливый актер старался сам о том, чтобы в рекламы, о нем трубившие, проскальзывала и поэтическая фраза о неотразимом обаянии его личности, о чувствительности его души. Прекрасный голос, непоколебимая самоуверенность, перевес темперамента над умом, пафоса над лиризмом дополняли законченный до совершенства характер этого истинного шарлатана, эту смесь куафера с тореадором.

С первой же сцены он увлек залу. Он сжимал Лючию в объятиях, покидал ее, возвращался к ней снова, изображал отчаяние: вспышки гнева чередовались у него с элегическим шепотом бесконечной нежности, и звуки вырывались из его обнаженной шеи, полные, рыданий и поцелуев. Эмма наклонилась, чтобы лучше видеть его, и вдавливала ногти в бархат ложи. Она впивала эти мелодические жалобы, тянувшиеся под аккомпанемент контрабасов, словно крики утопающих в смятении бури. Она узнавала все упоение и муки, от которых едва не умерла сама. Голос певицы казался ей отзвуком ее собственной души, а чаровавшая ее иллюзия имела что-то общее с ее жизнью. Но никто никогда не любил ее такою любовью. Не плакал он, подобно Эдгару, в последний вечер, когда светила луна и когда они говорили друг другу: «До завтра! До завтра!..» Зал гремел от рукоплесканий; пришлось повторить часть фуги; влюбленные пели о цветах на их могиле, о клятвах, об изгнании, о роке, о надеждах, и, когда прозвучало их заключительное «прости», у Эммы вырвался пронзительный крик, слившийся с гулом последних аккордов.

— Но зачем этот знатный господин ее преследует? — спросил Бовари.

— Да нет же, — отвечала Эмма, — это ее возлюбленный.

— Однако же он клянется отмстить ее семье, а тот, что приходил сейчас, говорил: «Я люблю Лючию и думаю, что любим ею». К тому же он ушел под руку с ее отцом. Ведь этот уродец с петушиным пером на шляпе ее отец, не правда ли?

Несмотря на толкование Эммы, с того дуэта, когда Жильбер посвящает своего господина в придуманные им отвратительные козни, Шарль при виде мнимого обручального кольца, которое должно ввести в обман Лючию, поверил, что это залог любви, присланный Эдгаром. Он сознавался, впрочем, что во всей истории ничего не понял из-за музыки, сильно вредившей словам.