Чтение онлайн

— Да разве у вас нет доверенности? — ответил он.

Слова эти были для нее струей свежего воздуха.

— Оставьте мне счет, — сказала она.

— Не стоит об этом думать! — возразил Лере.

Он зашел еще через неделю и похвастался удачей: после многих хлопот удалось ему напасть на некоего Ланглуа, который давно уже подбирается к именьицу, хотя и не говорит пока своей цены.

— Не в цене дело, — воскликнула она.

— Напротив, лучше выждать, пощупать молодца, — советовал Лере. Дело стоит того, чтобы из-за него съездить в те края; но так как ей самой не собраться, то он, Лере, мог бы туда отправиться и потолковать с Ланглуа.

Вернувшись, он заявил, что покупатель предлагает четыре тысячи франков.

При этом известии Эмма просияла.

— Откровенно говоря, — прибавил он, — цена хорошая.

Она получила половину суммы немедленно; и когда хотела уплатить по счету, торговец воскликнул:

— По чести, жаль мне брать у вас сразу такую сумму!

Она взглянула на банковские билеты и, вспомнив, какое несчетное количество свиданий представляют собою эти две тысячи франков, пробормотала:

— Как же быть?

— О, — сказал он, добродушно смеясь, — в торговые счета можно поставить все, что угодно. Не знаю я, что ли, как обделываются хозяйственные делишки? — И он пристально смотрел на нее, вертя в руках две длинные бумажки. Наконец, открыв бумажник, разложил на столе четыре векселя по тысяче франков каждый. — Подпишите-ка их и оставьте себе все деньги.

Она возмутилась.

— А разве, давая вам лишние деньги, — возразил нагло Лере, — я не оказываю вам этим услугу? — И, взяв перо, он подписал внизу счета: «Получил от госпожи Бовари четыре тысячи франков». — О чем вы беспокоитесь, раз через полгода вы получите остальную сумму за ваш сарай и раз срок последнего векселя приходится после этой уплаты?

Эмму несколько затрудняли эти расчеты, в ушах у нее звенело, словно из мешков сыпались золотые и звякали по полу. Наконец Лере объяснил, что у него есть приятель, некий Венсар, банкир в Руане, который учтет эти четыре векселя, а затем Лере сам принесет барыне лишние деньги сверх действительного долга.

Но вместо двух тысяч франков он принес всего тысячу восемьсот, так как приятель его Венсар (как, впрочем, и следовало) оставил двести франков себе за учет и за комиссию.

Потом он небрежно спросил у нее расписку.

— Вы понимаете… в торговых делах… бывают случаи… И не забудьте, пожалуйста, пометить расписку сегодняшним числом.

Необъятный горизонт осуществимых фантазий вдруг развернулся перед Эммой. У нее хватило осторожности отложить тысячу экю и уплатить ими по первым трем векселям, когда подошли их сроки; четвертый же вексель был прислан на дом случайно в четверг, и Шарль, взволнованный, терпеливо ждал возвращения жены, чтобы получить от нее разъяснение.

Если она ничего не сказала ему об этом векселе, то только из желания избавить его от домашних дрязг; она села к нему на колени, ласкала его, ворковала, перечислила длинный список всех необходимых предметов, взятых в кредит.

— Словом, ты должен согласиться, что ввиду такого количества это не очень дорого.

Шарль, не зная, как быть, обратился вскоре к тому же неизменному Лере, который клялся все уладить, если барин выдаст ему два векселя, из коих один будет на семьсот франков и сроком на три месяца. Чтобы как-нибудь выйти из затруднения, Шарль написал матери чувствительное письмо.

Вместо ответа мать приехала сама; и когда Эмма спросила, удалось ли ему что-нибудь получить от нее, он ответил:

— Да. Но она хочет, чтобы ей показали счет.

На другой день рано утром Эмма побежала к Лере и просила его написать другой счет, который бы не превышал тысячи франков, так как, показав счет на четыре тысячи, ей пришлось бы сказать, что она уплатила по нему две трети, а следовательно, пришлось бы признаться в продаже недвижимого имущества — деле, так ловко проведенном Лере, что о нем стало известно лишь гораздо позже.

Несмотря на весьма умеренные цены всех предметов, перечисленных в счете, старуха Бовари нашла расходы чрезвычайными.

— Разве нельзя было обойтись без ковра? Зачем было обивать заново кресла? В мое время в доме бывало одно-единственное кресло для стариков — так, по крайней мере, велось у моей матери, а она была порядочная женщина, смею вас уверить. Не всем же быть богачами! Да и никакое состояние не выдержит мотовства! Я краснела бы от стыда, если бы так нежилась, как вы! А ведь я старуха, мне нужно спокойствие… Полюбуйтесь, каких только здесь нет нарядов, уборов! Как? На подкладку шелк по два франка!.. Да разве нельзя было взять жаконету по десяти, даже по восьми су, и было бы ничем не хуже!

Эмма, полулежа на кушетке, старалась отвечать как можно спокойнее.

— Довольно вам, — говорила она, — будет!..

Но та продолжала ее отчитывать и предсказывала, что оба они кончат свое существование в богадельне. Конечно, во всем виноват Шарль. К счастью, он обещал уничтожить наконец эту доверенность…

— Что такое?

— Да, да, он мне побожился, — ответила старушка.

Эмма распахнула окно, позвала Шарля, и бедный малый должен был сознаться в обещании, вырванном у него матерью.

Эмма исчезла на мгновение и, вернувшись, величественно протянула ей большой лист бумаги.

— Благодарю вас, — сказала старуха. И бросила доверенность в огонь.

Эмма залилась резким, пронзительным, неумолкаемым хохотом: с нею сделалась истерика.

— Ах, боже мой! — восклицал Шарль. — Нехорошо так поступать, маменька! Ты устраиваешь ей сцены.

Та пожала плечами и заявила, что все это «одно кривляние».

Но Шарль, впервые возмутясь, вступился за жену, старуха Бовари объявила, что уезжает. Она в самом деле уехала на другой день, произнеся на пороге дома, когда сын пытался ее удерживать:

— Нет, нет! Ты любишь ее больше, чем меня, и ты прав — это в порядке вещей. Впрочем, тем хуже! Сам увидишь!.. Будьте здоровы… Меня здесь больше не будет, чтобы, как ты выражаешься, устраивать ей сцены!

Шарль все же чувствовал неловкость и стыд перед женой, да и она не скрывала свою обиду за его недоверие; пришлось долго упрашивать ее, прежде чем она согласилась на выдачу новой доверенности, и потом пойти с нею к Гильомену, чтобы составить другой акт, во всем подобный первому.

— Я это понимаю, — сказал нотариус, — человеку, поглощенному наукой, некогда заниматься мелочами практической жизни.