Чтение онлайн

Мне было очень одиноко в Америке без Лиз. Они с Эндрю и детьми иногда приезжали к нам с Дидье в Хэмптон. Но нашим отношениям уже не хватало той близости, которая возникает, когда работаешь в одной команде и живешь в одной стране.

Как раз в это время нью-йоркские агенты предложили мне «очень, очень важную работу в мире моды». Я знала, что речь пойдет об американском Harper’s Bazaar, поскольку его компания-учредитель Hearst вот уже много лет предпринимала отчаянные попытки возродить былую славу журнала. В беседе с агентами я заметила, что лучшей кандидатуры, чем Лиз, им не найти. «Забавно, – ответили мне, – мы и с ней ведем переговоры».

Задолго до этого мне уже поступали предложения от Harper’s Bazaar, когда редактором там была Керри Донован, один из самых авторитетных экспертов моды.

– Ты должна прийти ко мне на собеседование, – воскликнула она, когда мы случайно пересеклись в Нью-Йорке.

После некоторых раздумий я все-таки отправилась к ней. Но в тот день – надо же такому случиться! – Манхэттен намертво встал в пробках. Я не смогла поймать такси и приехала с опозданием на час. Меня отказались принять. Так я упустила свой шанс в Bazaar, который пунктуально захлопнул передо мной дверь.

Но я не жалею об этом. Vogue всегда был моим фаворитом. Он так крепко стоит на ногах, за его спиной такая богатая история и традиции, что я не сомневаюсь в его будущем. Хотя Bazaar, который Лиз подняла с колен, составляет ему сильную конкуренцию. Она не стремилась создать журнал-однодневку, она хотела сделать его красивым и по-настоящему классическим. Лиз переманила из американского Vogue Патрика Демаршелье и Питера Линдберга, подыскала и воспитала новых фотографов – тот же британский дуэт Дэвида Симса и Крейга Макдина. Мы тоже стали привлекать их к работе, но уже гораздо позже. Весь модный мир восхищался тем, каким модным и породистым становится Bazaar под управлением Лиз. Арт-директор Фабьен Барон, который совершенно преобразил итальянский Vogue и Interview, был с Лиз с самых первых дней. Своим успехом она во многом обязана его удивительным, наполненным светом и воздухом трехмерным макетам, в которых он ловко повторил новаторский стиль легендарного арт-директора пятидесятых Алексея Бродовича.

Вскоре соперничество между Vogue и Bazaar накалилось настолько, что я почувствовала напряженность в отношениях с Лиз. Особенно тревожно мне было в 1992 году, когда фотограф Стивен Майзел, по слухам, переметнулся в обновленный журнал. Уйдет он навсегда или останется с Vogue? В течение нескольких месяцев мы не могли спокойно работать, поскольку вопрос о том, продлит ли он с нами контракт, оставался открытым. К счастью, он решил остаться. Наконец мы с Лиз заключили своеобразный пакт – никогда не говорить о работе. Это разрядило обстановку, хотя мне и приходилось совершать чудеса дипломатической изворотливости.

В декабре 1993 года Лиз отмечала первую годовщину своей карьеры в Нью-Йорке. Я в числе двух с половиной сотен гостей приехала к ней домой, на приуроченную к этому событию рождественскую вечеринку. К тому времени она уже купалась в лучах славы своего журнала, который весной получил сразу две Национальные журналистские премии и заслужил всеобщее признание. На праздник собрались все «звездные» семейства Нью-Йорка: Трампы, Лаудеры, Херсты, Гутфренды и Кемпнеры, как и корифеи Седьмой авеню – Донна, Ральф, Кельвин и Айзек Мизрахи. Это был настоящий вечер гламура. Когда я уже собиралась уходить, Лиз отвела меня в сторону и сказала:

– У меня только что обнаружили рак яичников. Завтра я ложусь в больницу на диагностическую операцию.

Я была в шоке. У моей подруги рак?

Лиз сделали операцию за пару дней до Рождества, затем последовал первый курс химиотерапии. После долгих обследований она пришла к выводу, что лекарства, которые она принимала в молодости, когда готовилась к ЭКО, могли стать причиной болезни.

Ей отвели семь или восемь лет жизни. Шли месяцы. Каждый день она думала, что победила болезнь, – но ей опять говорили, что рак вернулся и необходимо пройти очередной курс химии. Ее любовь к жизни была слишком велика, чтобы сдаться так просто. Как бы ни ослабляла ее болезнь, она продолжала жить полной жизнью – насколько это было возможно. Корпорация Hearst, владелец Bazaar, оказывала ей всяческую поддержку и держала в курсе всех дел. Каждый день, пока она была в больнице, журнал присылал ей макет будущего номера для утверждения.

Как только рак отступал, Лиз снова была на ногах и даже летала в Париж на показы коллекций. Она очень сильно похудела, и теперь Карл Лагерфельд одевал ее в лучший «от-кутюр» Chanel. Она выглядела шикарно. Дидье сделал ей стильную короткую стрижку, пока отрастали волосы. От ее прежнего простоватого «боба» не осталось и следа. Она была хозяйкой гала-вечера в Институте костюма музея Метрополитен, и ей даже удалось еще раз заполучить принцессу Диану – на этот раз в качестве «звездной» гостьи Нью-Йорка. И снова это был триумф, о котором трубила вся мировая пресса.

Что важнее всего, Лиз занялась проблемой просвещения женщин о раке яичников и с азартом погрузилась в эту работу. Она участвовала в деятельности фонда онкологических исследований и провела первый сбор средств на благотворительном вечере в своем доме в Хэмптоне. Вместе с Донной Каран они дали старт масштабной благотворительной акции под названием «Супер-суббота», и с тех пор этот праздник стал традиционным событием лета.

Но болезнь была безжалостна. Лиз снова свалилась. В 1998 году она мужественно согласилась на крайне мучительную операцию – пересадку костного мозга. Неделями она не хотела видеть никого, кроме своих близких и меня. Когда врачам потребовался дополнительный костный мозг, я предложила взять его у меня. Но если во многом мы были совместимы, то здесь, черт возьми, не совпали.

Лиз протянула еще около года, но так и не смогла восстановить силы. В апреле 1999 года она снова оказалась в больнице. Я как раз вернулась из поездки в Индию с Артуром Элгортом, когда она умерла. Мы виделись с ней накануне вечером. Эндрю предупредил меня, что скоро все кончится. Она была очень слаба, печать смерти уже лежала на ее лице. На следующий день, рано утром, он позвонил сказать, что она ушла.

Полчаса спустя позвонила Анна.

– Почему ты ничего мне не сказала? Почему я не знала, что она так близка к смерти? – спросила она, искренне расстроенная новостью. Затем, с большим сочувствием и уважением, она попросила меня написать некролог для следующего номера Vogue. Она знала, как это для меня важно, и, хотя я обливалась слезами, мне все-таки удалось взять себя в руки и дописать его с помощью Чарльза Ганди – нашего художественного редактора в то время. Дома я просмотрела наши совместные фотографии лучших времен и, снова в слезах, добавила их к написанным строкам.

На похоронах присутствовали лишь самые близкие родственники Лиз, домработница, Патрик Демаршелье с женой Миа и мы с Дидье. Ее мальчики держались так по-мужски; у меня разрывалось сердце, когда я на них смотрела. Потом была большая поминальная служба в Линкольн-центре. Мне запомнилась трогательная и нежная речь Эндрю. Выступали многие – но не я. Хотя Эндрю и просил меня сказать пару слов, я просто не смогла собраться с духом. Даже через полгода после ее смерти рана еще кровоточила. И я по-прежнему по ней тоскую.

С приходом в британский Vogue я практически избавилась от макияжа, распрощавшись со всеми уловками и хитростями модельных времен. Ушли прочь нарисованные веснушки и восьмичасовой крем для губ, который стал мегапопулярным после рекомендаций великой Дианы Вриланд. Она считала, что он придает блеск и объем, но он был таким густым и клейким, что ночью можно было приклеиться к подушке.