Чтение онлайн

Энергетическая неизбежность и необходимость Духовной революции была теснейшим образом связана с социальной революцией, ее концепцией, целями и задачами.

Сейчас трудно или пока невозможно рассматривать проблему, почему эволюционный план совпадения не принес ожидаемых результатов. Кроме свободной воли человека, на арене русской революции действовали и другие факторы, специфика которых требует длительного исследования. Но, не уклоняясь от размышлений на эту тему, можно сказать, что ни та ни другая революция не смогли найти энергетической точки соприкосновения. Ибо уровень социальной и экономической агрессии, который сформировался в рамках социальной революции, привел к сознательному наступлению на духовные ценности и завершился духоборчеством, которое делает людей слепыми.

Наступление социальной революции на Духовную привело к противостоянию их, которое заблокировало революционным силам путь в Новое. Все попытки Высших сил, в лице Космических Иерархов, разблокировать этот путь, к сожалению, не привели к желаемому результату.

Слишком была сильна энергия хаоса, охватившего страну, и специфической являлась концепция самой социальной революции.

Философы Серебряного века, в первую очередь Н.А.Бердяев, которые участвовали в формировании нового мышления, нового космического мироощущения, предчувствуя стихию надвигающейся социальной революции, стремились осмыслить обстоятельства, связанные с этим процессом. Бердяев и его единомышленники, считая исторический процесс природно-объективным, связанным с энергетическим воздействием на земное бытие миров иных состояний материи, рассматривали революционный взрыв как явление, не зависящее от воли отдельных людей, даже целых сообществ.

«Вся общественная и политическая деятельность, — писал философ, — должна быть изнутри одухотворена и вдохновлена высшими целями и абсолютными ценностями, за ней должно стоять духовное возрождение, перерождение личности и народа. Но этот духовный закал личности и народа совсем не то, что внешнее применение отвлеченных идей к жизни. Духовно возрожденный человек и народ по-иному будут делать политику, чем те, что провозглашают внешние абсолютные принципы и отвлеченные начала. Моральный пафос не ослабляется, а увеличивается, но он переносится в другую плоскость, делается внутренним, а не внешним, горением духа, а не политической истерикой или политическим изуверством» [97] . Осмысливая важнейшую для обеих революций проблему Нового Мира и нового человека, Бердяев отмечал: «Революционность определяется радикальным уничтожением прошлого. Но это иллюзия революции. Яростное уничтожение прошлого есть как раз прошлое, а не грядущее. Уничтожить можно лишь прогнившее, изолгавшееся и дурное прошлое. Но нельзя уничтожить вечно ценного, подлинного в прошлом. Идеализация прошлого есть такая же ложь, как и идеализация грядущего. Подлинная ценность не зависит от времени, она от вечности» [98] .

И еще: «Явление действительно нового человека, а не изменение лишь одежд, предполагает духовное движение и изменение. Без существования внутреннего духовного ядра и творческих процессов, в нем происходящих, никакой социальный строй не приведет к новому процессу. Материализм признает лишь внешнее и отрицает внутреннее. Материалисты не понимают даже, о чем говорят, когда говорят о внутренней жизни, о духовной жизни. Они находятся в таком же состоянии, как слепой, который не видит красок и цветов» [99] .

В силу исторических закономерностей, эволюционное пространство Духовной революции было много шире, богаче и разнообразней, нежели такое же пространство социальной революции. Последнее было сужено и ограничено тем старым социологическим мышлением, основу которого составляло экономическое учение Маркса, уже не соответствующее планетарным задачам, поставленным новым космическим мироощущением XX века.

Казалось бы, эволюционные цели Духовной и социальной революций были внешне одинаковы. И Духовная и социальная стремились к созиданию Нового Мира, Града Светлого, к преображению человека и формированию новой индивидуальности. Но смысл этих понятий, который складывался в пространстве той и другой революций, был разным. Такими же разными были и цели и средства их достижения.

Если Духовная революция, в недрах которой создавалось новое мышление космического мироощущения, ставила перед собой цель — изменить духовную структуру человека, которая и составляла причинную основу последнего, повысить его сознание, одухотворить цивилизацию, и в первую очередь науку, повысить роль Высшего в духовной Культуре, то социальная революция ставила внешние, в основном экономические цели, которые были сформированы на основе старого социологического мышления. Главным в системе этих целей являлось экономическое благосостояние угнетенных прежде классов и перераспределение богатств в их пользу. Ситуация усугублялась также и тем обстоятельством, что социальная революция имела не только острые противоречия с Духовной, но и порождала подобные противоречия в своем собственном пространстве.

Однако, несмотря на отчужденное противостояние друг другу, обе Революции были связаны теснейшим образом с национальной культурой и национальным характером русского народа. В основе той и другой лежало духовное мессианство, столь присущее русской духовной культуре и русскому народному характеру. И большевики, и русские мыслители, заложившие основы новою планетарного мышления, вышли из одного и того же лона. Однако если Духовная революция и ее лучшие представители черпали свои духовно-энергетические резервы в лучших качествах этого народа, то пришедшие к власти в 1917 году большевики использовали в своих политических целях всю культурно-духовную палитру народных особенностей, во всех ее противоположностях. Большевизм «воспользовался, — пишет Н.А.Бердяев, — свойствами русской души, во всем противоположной секуляризированному буржуазному обществу, ее религиозностью, ее догматизмом и максимализмом, ее исканием социальной правды и царства Божьего на земле, ее способностью к жертвам и терпеливому несению страданий, но также к проявлениям грубости и жестокости, воспользовался русским мессианизмом, всегда остающимся, хотя бы в бессознательной форме, русской верой в особые пути России» [100] .

Я бы не согласилась с выражением Бердяева «использовали», ибо значительная часть перечисленных качеств, и особенно мессианство — готовность к самопожертвованию во имя Общего Блага, — были свойственны и самим большевикам, как неотъемлемой части русского народа. Но на этом, пожалуй, сходство участников двух Великих революций России кончается. Если русские философы, ученые, подвижники представляли себе процессы, идущие в духовной революции, во всем их энергетическом богатстве, то их антиподы из пространства социальной революции, зашоренные догмами старого мышления, действовали в значительной мере наощупь, часто не понимая действительной сути происходящего и его эволюционной значимости. Обе революции шли не только на разных параллелях, но и в различных плоскостях и уровнях. Духовная революция охватывала пространство, которое Н.К.Рерих называл «поверх всех Россий», социальная гремела в «нижней» России. Тем, кто вложил в социальную революцию энергию своей мысли и воли, «…была чужда русская философия, их не интересовали вопросы Духа, они оставались материалистами или позитивистами». Культурный уровень не только «средних революционеров, но и вожаков революции был невысок, мысль их упрощена» [101] . Поток нового сознания, нового мышления шел мимо них. Но идея Светлого Града не давала и им покоя, и они спешили, подчас жертвуя собой, построить такой град на грешной и многострадальной земле российской, где воцарятся, наконец, справедливость и благоденствие.

В пространстве социальной революции России разворачивалась гибельная драма людей, увлеченных христианской идеей мессианства — спасения трудящихся всего мира от эксплуатации и нищеты. Они составляли духовное ядро революции, и ядро довольно высокой пробы. Попав в энергетический поток революционного взрыва материи, они не осознавали этого, будучи уверенными, что все полностью зависит только от них, руководителей и вдохновителей Великой социальной революции. Позже сила неведомого им потока сомнет их, бросит в тюрьмы ими же «освобожденной» России, поставит к стенам расстрелов, сгноит в концлагерях. Умирая и погибая, они так и не узнают, в чем причина случившегося с ними, не поймут, что были обречены на это с самого первого дня революции.

Мир же стал свидетелем трагедии поистине космического масштаба — гибели лучшей части русских революционеров. Заплатив своими жизнями за незнание, они помимо своего желания ввергли Россию в многолетние страдания и бедствия. Уплощенное мышление поставило перед социальной революцией ложные цели, которые в действительности были лишь средством жизни. Такие цели продиктовала Русской революции марксистская теория, которая не учитывала и не могла учитывать социально-экономических особенностей России, характера ее национальной культуры и душевного склада ее народа. Отрицание же основоположником Высшего, а также важного значения религии в культурно-историческом процессе, наряду с монополией на истину, которая проглядывала в каждой строчке его труда, усложнили и без того запутанную и противоречивую ситуацию, сформировавшуюся во время революции.

Перенесенный русскими большевиками в чуждое для него пространство и в иное для него время, марксизм не мог дать России того, что от него тщетно ожидали идеологи Русской революции и ее вождь Ленин. Переломный XX век требовал иных, более углубленных и широких подходов, иного мировоззрения. Использование же экономической теории, не соответствующей ни стране, ни характеру ее народа, сделало социальную революцию России бесплодной и более опасной, чем любая другая подобная революция. На фоне развивающейся Духовной революции с ее новым космическим мироощущением марксизм как идеология Русской революции «не работал». Обращавшие на это внимание русские мыслители, писатели и ученые, которые действовали в поле Духовной революции, к сожалению, не были услышаны.