Чтение онлайн

— Властью, дарованной мне Всевышним, — сказал священник американского посольства, — я объявляю вас мужем и женой. Вы, сэр, теперь можете поцеловать свою невесту.

Прескотт широко улыбнулся и, не обращая внимания на трех смотрящих на них во все глаза, хихикающих маленьких девочек, повернул Люсинду к себе лицом и крепко поцеловал ее.

— Знаешь ли, это просто нелепо, — тихо сказала Люсинда через несколько мгновений, когда их губы наконец разомкнулись. Осмотревшись вокруг, она увидела, что священник незаметно вышел из маленького святилища, находившегося рядом с посольством, оставив ее и Прескотта наедине с девочками.

— Что? То, что мы поженились?

— Да.

— Это вовсе не кажется мне нелепым, дорогая. Мы все делаем правильно.

— Я надеюсь только, что ты никогда не пожалеешь об этом.

— Единственное, чего я не смог бы простить себе всю свою оставшуюся жизнь, — это если бы оставил тебя в Англии, не взяв с собой. С нами, — добавил он, искоса взглянув на трех маленьких девочек, стоящих неподалеку. — Мы принадлежим друг другу. Все мы. Разве ты этого до сих пор не поняла?

Она пристально посмотрела в его зеленые глаза, ожидая заметить там разочарование или насмешку, но почувствовала величайшее облегчение, увидев в глубине их только искреннюю любовь. Если она и сомневалась еще в том, что он любит ее, его взгляд навсегда рассеял все сомнения. Она до конца доверилась ему, и в ее душе уже больше не было ни страха, ни сожалений.

— Теперь, когда мы стали мужем и женой, — начала она, — я думаю, что мне надо кое-что тебе сказать.

— Только не говори мне, что ты не любишь коров!

— Что?

— Коров. Больших созданий, которые мычат «му-му» и дают молоко.

— Нет! Я к ним не испытываю никакой неприязни.

— Хорошо, потому что любовь к коровам — это одно из качеств, которое я ожидаю от своей жены. Они — мое дело, мое средство к существованию. Без коров мы, техасские Трефаро…

— Клянусь Богом, Прескотт, то, что я хотела сказать, не имеет ни малейшего отношения к домашнему скоту, — нетерпеливо прервала она его. — Я хотела поговорить с тобой вовсе не о коровах, или овцах или кого там еще ты собираешься разводить на этом своем ранчо.

— Лошадей. Мы также разводим лошадей.

— Хорошо, лошадей.

— Несколько свиней время от времени мы тоже откармливаем, но только не овец.

— А как же Принцесса? — спросила Александра. — Ведь она овечка.

— Принцесса, конечно, — сказал Прескотт. — Но она особенная.

Удовлетворенная его ответом, Александра взобралась на церковную скамью, чтобы получше видеть и слышать сцену, разыгравшуюся между ее родителями.

— Я могу продолжать? — спросила Люсинда.

— Я весь превратился в слух, — сказал он с усмешкой.

— Хотя, я знаю, это может показаться довольно странным, но я, — о Боже! — мне кажется, что знала тебя раньше.

Ухмылка тут же исчезла с его лица.

— Что?

— Может быть, в другой жизни.

— В другой жизни?

— Да, по-моему, это называют перевоплощением. Понимаешь, я знаю об этом только понаслышке, но это единственное правдоподобное объяснение, которое я могла найти.

— У-гу.

— Если я знаю тебя не из другой жизни, то как тогда я могу объяснить то, что ты приходил так часто в моих снах?

Прескотт даже поперхнулся.

— В твоих снах?!

— Да. Я часто видела тебя во сне.

— Часто, хм?

— Сначала ты напугал меня. Я не знаю почему, ведь ты совсем не страшный. Временами ты можешь быть грозным и даже ужасно разъяренным, когда у тебя в голове засядет какая-нибудь упрямая идея, но страшным — никогда. Но тогда, конечно же, я не знала, какой ты, так, как я знаю тебя сейчас.

— А что я делал в этих твоих, снах? Или я ничего не делал там вообще?

— Ты смотрел на меня. Улыбался. Протягивал ко мне руки.

— И это напугало тебя?

— Очень.

— И что ты делала?

— Ничего, — ответила она. — Я ведь сказала, что боялась тебя.

— Ты не пыталась убежать, позвать кого-нибудь на помощь?

Люсинда на мгновение задумалась, затем покачала головой.

— Я не знаю почему, но мысль о том, чтобы бежать за помощью, должно быть, никогда не приходила мне в голову. Я только знаю, что всегда просыпалась с каким-то чувством страха.

— Понятно.

— О, я знала, что ты не поймешь меня. Я же предупреждала тебя, что это может показаться странным. Теперь ты, наверно, думаешь, что я сошла с ума.

— Ну, если ты сошла с ума, дорогая, тогда, мне кажется, что мы с тобой два сапога пара.

— Что?

— Я никогда не говорил тебе об этом, но я тоже часто видел тебя во сне.

— Что?

Он кивнул головой.

— Черт возьми, ты начала являться в мои сны с того времени, когда я впервые узнал, чем мальчики отличаются от девочек. А это, я должен сказать тебе, было очень-очень давно.

— Прескотт?

— Это правда. Помнишь, первый раз, когда я увидел тебя, в тот день, когда я поймал твою глупую шляпу?

— Да.

— Так вот, тогда я подумал, что у меня начались видения — ведь ты как две капли воды походила на ту, что являлась ко мне в снах. И про себя я назвал тебя тогда подругой моих снов, потому что я еще не знал твоего имени. Спустя некоторое время, когда мне посчастливилось получше познакомиться с тобой, когда я узнал, какая ты добрая, какая ты милая, заботливая и веселая, если не бываешь упрямой, а это самая ужасная вещь, я уже не мог ничего с собой поделать. Я влюбился в тебя, дорогая. Влюбился по уши, без оглядки.

— О, Прескотт?..

Она прильнула к нему, обняла и положила голову на его широкую грудь. Последние из ее сожалений и сомнений канули в небытие.

— Знаешь, похоже на то, что мы были предназначены друг для друга…

— Да, я знаю. Я старалась противостоять этому…

— Уж мне-то это известно лучше всех!

— Но у меня ничего не вышло. Совсем ничего…

— Теперь тебе больше уже не нужно противостоять. Мы вместе, так, как это и должно быть.

Пайн вошел на кухню, небрежно бросил почту на стол и проследовал через заднюю дверь на крыльцо. Тетушка Эмми сидела в кресле-качалке, очищая от шелухи зеленые бобы к ужину. Хлоя стояла тут же на коленях перед большим тазом, уже не в первый раз за день купая их маленькую дочь. Несмотря на то, что на вид это была очень милая и нежная девочка с густыми золотыми волосами и огромными голубыми глазами, и ей исполнился только один год, она обладала поразительной способностью всегда и везде найти грязь и хорошенько вымазаться. Только вчера, когда Пайн посадил ее к себе на колени, чтобы прочитать сказку перед сном, его пальцы нечаянно коснулись ее маленьких коленей, и он обнаружил, что они были так же грубы, как шифер на крыше конюшни. Подобно своей матери в прошлом, она уже выказывала безграничную любовь к лошадям, предпочитая их любым куклам. Пайну надо было смириться с фактом, что у него росла еще одна девочка-сорванец.