Чтение онлайн

— Мне… мне это необходимо, Рут. Необходимо. Теперь у меня больше мужества.

Мужества? Боже!

— Недавно я понял, что это Чарльз. Раньше… мне казалось, что я умру без тебя, Рут. Но тогда я не знал, что такое страдание. Еще три дня назад я не знал ничего. Я не хочу жить с ложью. Трудно даже представить, как я жажду, чтобы в моей жизни было хоть что-нибудь настоящее…

— Элизабет, Доминик сказал правду.

— Спасибо, Чарльз.

И, повернувшись к Доминику:

— Удивительно, сколько людей гибнет из-за правды.

— Прости меня. Я должен был это сказать. В конце концов каждый старается спасти свою шкуру.

— Нет, Доминик. Вильям поступил по-другому.

Передо мной возникла картина его гибели.

— Он был смелым. И погиб, — сказал Чарльз.

— Так вот, мне хотелось бы, чтобы он не был смелым. Чтобы он думал о себе.

— И мне, Рут. И мне. Потерять Стефана и знать, что его астма унесла жизнь Вильяма… это невыносимо.

Элизабет кричала. Мы молчали. Потом она заговорила спокойно.

— Как все перевернулось в нашей жизни. Все разбито. Лексингтон. Этот дом, где мне было так хорошо. Моя жизнь. Мне было так хорошо здесь. Так спокойно. Хотя я с детства знала, что все это не принадлежит мне. Смерть… привела меня сюда. Я унаследовала беду. Но меня любили. Очень любили. Я всегда старалась не быть в тяжесть. Не доставлять неприятностей.

Когда родилась Рут, для меня это стало еще более важно. Чем больше она становилась Рут — Рут дикаркой, неуправляемой, блестящей Рут, — тем сильнее я чувствовала необходимость быть спокойной и послушной. Я — Элизабет, сама покладистость. Я выбрала этот путь. И это стало привычкой. Я не умею жить по-другому. Мне не хватает мужества. Даже теперь. Для той жестокой правды, которую открыл Доминик. Я не умею обманывать, как ты, Чарльз. И как ты, Рут. У меня нет сил. У меня нет сил на это.

— Я люблю тебя, Элизабет. Пойми… пожалуйста. Пожалуйста.

Чарльз подошел к ней. Он умолял ее. Я смотрела, как он умоляет ее.

Скажи ему, Элизабет. Скажи ему, какой удар я нанесла тебе. Скажи ему.

— Чарльз… дорогой Чарльз. Не надо. Что-то подсказывает мне, что мы не должны быть вместе. Возможно, ты создан для Рут, а не для меня. У меня уже все было. С Губертом. Кто знает, останься он в живых, может быть, сейчас мы не были бы уже так счастливы. Но мне так не кажется. Нет. Нет. Я уверена, что все осталось бы по-прежнему. Я попробую вспомнить… я могу… могу ли я, Рут?

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, Губерт, прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Она обращалась к нему. Через годы.

— Губерт… был твоим. Он принадлежал только тебе.

— Я знаю, Рут. Я не нуждаюсь в твоих заверениях.

— Хватит, Элизабет. Пожалуйста, Элизабет. Не надо. Я не хочу…

Чарльз схватился за край стола. Словно ища опоры.

— Чарльз, я тоже не хочу. Но я должна.

Наши взгляды были устремлены на нее. Мы знали, что ее не переубедить. Ведь в доброте есть что-то непробиваемое. Возможно, поэтому мы часто стараемся избегать ее.

Позже состоялось расследование причин гибели мальчиков. Бессмысленное. Смерть — образцовая преступница. Ее невозможно поймать. Она меняет обличья. Болезнь. Несчастный случай. Насилие. Список бесконечен. Она жестока, нелепа, страшна, дика, тиха. Она таинственна. Знаменита. Она прячется. И вдруг вырастает словно из-под земли. Величественная. Скорбная. И всегда, всегда она одерживает победу.

Факты. Вопросы. Ответы. Приступ астмы Стефана. Мальчик не умеющий плавать. Бен. Герой Вильям, примчавшийся на велосипеде, чтобы спасти Стефана, отчаянно барахтавшегося в воде… астма настигла его. Вильям, герой, у которого не хватило сил. Две смерти. Так рано оборвавшие жизни. Я не хотела слышать эти вопросы. На которые я отвечала. Через силу. Неискренне.

Когда расследование закончилось, она уехала.

В глазах Чарльза я была Иудой Искариотом. В ту же ночь он тоже оставил Лексингтон. Я порвала свою одежду.

Через несколько месяцев он вернулся. Наверное, в этом проявилась его слабость. Элизабет была непреклонна. Абсолютно глуха к его мольбам. Она уехала жить в отдаленную часть Шотландии. Поселилась в домике на краю крохотной деревушки. Вернулась к живописи. Мне казалось удивительным, что столь незначительный талант, которым она была наделена, оказался для нее опорой.

Я приняла его. Я знала, что он любит меня настолько, насколько это было в его силах. Не его вина, что я обогнала его. И оказалась в одиночестве. Я поняла, что постоянно тоскую по нему. И решила быть искренней. Тоска — это нечто реальное. По крайней мере, мне так казалось, и этого было достаточно.

Мы жили в Лексингтоне. Мы продали квартиру в Лондоне, где я жила с Домиником. И Вильямом. Студию Элизабет мы сдали за символическую плату молодой художнице, Беатрис, фамилию которой я уже забыла. Мы никогда не навещали ее. Всеми финансовыми вопросами занимался агент.

Чарльз отдал дом во Фримтоне сыну Кристоферу. Тот вернулся в Англию. Он был женат. Двое сыновей. Я ни разу не была у него.

Я вернулась в Лексингтон ради матери. Порыв великодушия. Или раскаяние? Элизабет оставила ее. Она вдруг стала жестокой. Но мама не желала слышать ни одного дурного слова о ней и всегда говорила: «Я понимаю». Я тоже понимала — в каком-то смысле. Но от понимания до приятия лежит долгий путь. Я лишь ступила на него.

О разводе с Элизабет и речи не было. Чарльз говорил, что не видит в этом особого смысла. Элизабет ничего не говорила. Мы живем в Лексингтоне, он и я. Наши тела двигаются в унисон. Настолько, что, кажется, еще до рождения в них были заложены одинаковые программы. Затем он отворачивается от меня. И замирает. От горя. И от наслаждения.

Мы живем словно в дурмане. В напряжении. Но мы уже привыкли к этому, и это оказалось вовсе не так мучительно, как можно было предположить.

Я принимаю ненависть, которая порой проступает в его взгляде. И когда я чувствую, что моя нагота оскорбляет его, я прикрываю ее. Было время, когда я казалась богиней.

Раньше я искала ключи к ней. Теперь у меня есть все необходимое для того, чтобы понять ее. Живопись. Письма. Одежда. Косметика. Духи. Книги.

И ее муж.

Но я по-прежнему ничего не знаю о ней.

Когда Чарльз уезжает — это случается реже, чем раньше, — я сижу в ее комнате. Я смотрю на себя в зеркало. Перебираю разные мелочи, которыми она пользовалась. Надеваю парик. Преображаюсь.

Порой я по нескольку часов ношу ее одежду. Ее лицо, ее волосы. Пристально вглядываюсь в зеркало и вспоминаю школьную учительницу. Она говорила, что, если долго смотреться в зеркало, сзади подкрадывается черт. Черт не появляется. А может быть, я просто не вижу его? И Элизабет тоже не появляется, как бы сильно я ни походила на нее. И Рут не появляется. Я не Рут и не Элизабет. Просто отражение. Частичка Рут. И частичка Элизабет.