В мансарде у самых небес,Где с крыши в глухое окошкоКосится бездомная кошка,Где кровля свергает отвес, — Жил беженец, русский ботаник, Идейный аскет,По облику – вяземский пряник,По прошлому – левый кадет.Направо стоял рундучокСо старым гербарием в дырках,Налево, на двух растопырках,Уютно лежал тюфячок. Зимою в Париже прохладно, Но все ж в уголкеПристроился прочно и ладноЭмалевый душ на крючке.Вставал он, как зяблик, легко,Брал душ и, румяный от стужи,Подмахивал веничком лужи,На лестнице пил молоко И мчался одним перегоном На съемку в Сен-КлуИграть скрипача под вагономИ лорда на светском балу.К пяти подымался к себе,Закат разливался так вяло…Но бодрое солнце играло,И голубь сидел на трубе… Поест, к фисгармонии сядет И детским альтомЗатянет о рейнской наяде,Сидящей на камне крутом.Не раз появлялся вверхуПират фильмовой и коллега:Нос брюквой, усы печенега,Пальто на стрекозьем меху. Под мышкой крутая гитара, В глазах тишина…Нацедит в молочник винаИ трубкой затянется яро.Споют украинский дуэт:Ботаник мечтательно стонет,Пират, спотыкаясь, трезвонитИ басом октавит в жилет… А прачка за тонкой стеною Мелодии в ладКачает прической льняноюИ штопает кротко халат.Потом, разумеется, спор, —Корявый, кривой, бесполезный:«Европа – мещанка над бездной!»«А Азия – мутный костер!..» Пират, покраснев от досады, Угрюмо рычит,Что дети – единственный щит,Что взрослые – тухлые гады…Ползет холодок по ногам.Блеснула звезда над домами…Спор рвется крутыми скачкамиК грядущим слепым берегам. Француженке-прачке неясно: Орут и орут!Жизнь мчится, мгновенье прекрасно,В бистро и тепло, и уют…Хотя б пригласили в кино!..Но им, чудакам, не в догадку.Пират надевает перчаткуИ в черное смотрит окно. Двенадцать. Ночь глубже и строже, И гостя уж нет.Бесшумно на зыбкое ложеЛожится ботаник-аскет.За тонкой холодной стенойЛежит одинокая прачка.Ворчит в коридоре собачка,И ветер гудит ледяной. Прислушалась… Что там с соседом? Проснулся, вскочил…Свою фисгармонию пледомНакрыть он забыл.1928
Русская лавочка
В бочонке селедкиУютными дремлют рядами…Изысканно-кроткийПриказчик склоняется к даме:«Угодно-с икорки?Балык первоклассный из Риги…»Кот Васька с конторкиЛениво глазеет на фиги.Под штофом с полыннойТарань аромат излучает…Ужель за витринойПарижская площадь сияет?Так странно в ПарижеСтоять над кадушкой с морошкойИ в розовой жижеБолтать деревянною ложкой…А рядом полковникБлаженно припал к кулебяке, —Глаза, как крыжовник,Раскинулись веером баки…Холм яблок на стойкеКруглится румяною митрой,Вдоль полки настойкиИграют российской палитрой.Пар ходит, как в бане,Дух воблы все гуще и слаще,Над дверью в туманеЗвенит колокольчик все чаще.1931
Из цикла «Из римской тетради»
Римские камеи
I
На рынке в пестрой суете,Средь помидорного пожара,Сидит, подобная мечте,Пушисто-бронзовая Клара.Но, ах, из груды помидорВдруг рявкнул бас ее матросский:«Какого дьявола, синьор,Облокотились вы на доски?!»
II
Под фиговой лапой В сплошном дезабилье, Обмахиваюсь шляпой И жарюсь на скамье, Но только солнце село, — Приплыл прохладный мрак: И с дрожью прячешь тело В застегнутый пиджак.
III
Нацедив студеной влагиВ две пузатые баклаги,Я следил у водоема,Как, журча, струилась нить.Потный мул в попоне гладкойМордой ткнул меня в лопатки:Друг! Тебя заждались дома, —Да и мне мешаешь пить!..
IV
Есть белое и красное киянти.Какое выпить ночью при луне,Когда бамбук бормочет в вышинеИ тень платанов шире пышных мантий?Пол-литра белого, – так жребию угодно.О виноградное густое молоко!Расширилась душа, и телу так легко.Пол-литра красного теперь войдет свободно.
V
Олеандра дух тягучий — Как из райского окошка, А над ним в помойной куче Разложившаяся кошка. Две струи вплелись друг в друга… Ах, для сердца не отрада ль: Олеандр под солнцем юга Побеждает даже падаль.1923
В гостинице «Пьемонт»
(Из эмигрантского альбома)
I
В гостинице «Пьемонт» средь уличного гулаСидишь по вечерам, как воробей в дупле. Кровать, комод, два стула И лампа на столе.Нажмешь тугой звонок, служитель с маской ДантеПриносит кипяток, подняв надменно бровь. В душе гудит andante, Но чай, увы, – морковь.На письменном столе разрытых писем знаки,Все непреложнее итоги суеты: Приятели – собаки, Издатели – скоты.И дружба, и любовь, и самый мир не пуф ли?За стенами блестит намокшая панель… Снимаю тихо туфли И бухаюсь в постель.
II
Хозяйка, честная и строгая матрона,Скосив глаза на вздувшееся лоно,Сидит перед конторкой целый день,Как отдыхающий торжественный тюлень.Я для нее – один из тех господ,Которым подают по воскресеньям счет:Простой синьор с потертым чемоданом,Питающийся хлебом и бананом.О глупая! Пройдет, примерно, год,И на твоей гостинице блеснет:«Здесь проживал…» Нелепая мечта, —Наверно, не напишут ни черта.
III
За стеной по ночам неизвестный бандитС незнакомым сопрано бубнит и бубнит:«Ты змея! Ты лукавая, хитрая дрянь…»А она отвечает, зевая: «Отстань».«Завтра утром, ей-Богу, с тобой разведусь».А она отвечает: «Дурак! Не боюсь!»О Мадонна… От злости свиваясь волчком,Так и бросил бы в тонкую дверь башмаком, —Но нельзя: европейский обычай так строг,Позовут полицейских, посадят в острог…Я наутро, как мышь, проскользнул в коридор,Рядом скрипнула дверь, я уставил свой взор:Он расчесан до пят, и покорен, и мил,Не спускал с нее глаз, как влюбленный мандрил.А она, улыбаясь, покорная лань, —Положила на грудь ему нежную длань.1924, февраль, Рим
На площади Navona
Над головами мощных великановХолодный обелиск венчает небосвод.Вода, клубясь, гудит из трех фонтанов,Вокруг домов старинный хоровод.Над гулкой площадью спит тишина немая,И храм торжественный, весь – каменный полет,Колонны канделябрами вздымая,Громадой стройной к облаку плывет…Карабинеры медленно и чинноПришли, закинув плащ, и скрылись в щель опять.О Господи! Душа твоя невинна,Перед тобой мне нечего скрывать!Я восхищен Твоим прекрасным Домом,И этой площадью, и пеньем светлых вод.Не порази меня за дерзновенье громом,Пошли мне чудо сладкое, как мед…Здесь все пленяет: стены цвета тигра,Колонны, небо… Но услышь мой зов:Перенеси сюда за три версты от ТибраМой старенький, мой ненаглядный Псков!1925
«…По форуму Траяна…»
По форуму ТраянаГуляют вяло кошки.Сквозь тусклые румянаДрожит лимонный зной…Стволом гигантской свечкиКолонна вьется к небу.Вверху, как на крылечке, —Стоит апостол Петр.Колонна? Пусть колонна.Под пологом харчевниШальные мухи сонноСадятся на ладонь…Из чрева темной лавкиЧеснок ударил в ноздри.В бутылке на прилавкеЗапрыгал алый луч…В автомобилях мимо,Косясь в лорнет на форум,Плывут с утра вдоль РимаПрезрительные мисс.Плывут от Колизея,По воле сонных гидов,Вдоль каждого музеяСвершить свой моцион…А я сижу сегодняУ форума Траяна,И синева ГосподняЛикует надо мной,И голуби картавят,Раскачивая шейки,И вспышки солнца плавятНемую высоту…Нанес я все визитыВсем римским Аполлонам.У каждой АфродитыЯ дважды побывал…О старина седая!Пусть это некультурно, —Сегодня никуда я,Ей-Богу, не пойду…Так ласково барашекВорчит в прованском масле…А аромат фисташекВ жаровне у стены?А мерное качаньеПузатого брезентаИ пестрых ног мельканьеЗа пыльной бахромой?Смотрю в поднос из жести.Обломов, брат мой добрый!Как хорошо бы вместеС тобой здесь помолчать…Эй, воробьи, не драться!Мне триста лет сегодня,А может быть, и двадцать,А может быть, и пять.1928
Шесть
Из фабрики корзин и гнутых стульевВыходят крутобокие Кармен…Дрожат платки, вздымаясь у колен,И болтовня, как гомон пчел близ ульев.Покачиваясь, топчутся в обнимку…В покачиванье бедер – гибкость саламандр.Одни глядят на облачную дымку,Другие обрывают олеандр.Денщик-сосед, юнец провинциальный,Встал у калитки и потупил взгляд:У всех шести походка – сладкий яд,У всех шести румянец – цвет миндальный!Лукаво-равнодушными глазамиВсе шесть посмотрят мимо головы, —Над крышею червонными тузамиАлеет перец в блеске синевы.Лишь каменщики опытный народ, —На них Кармен не действует нимало.Взлетает песенка, ликующее жало,Глазастый ухарь штукатурит свод,На пальцах известковая насечка…Посмотрит вниз – шесть девушек на дне, —Метнет в корзинщиц острое словечкоИ ляпнет штукатуркой по стене.А вечером, когда сойдет прохлада,И вспыхнет аметистом дальний кряж,И лунный рог, свершая свой вояж,Плывет к звезде, как тихая наяда,Когда сгустеют тени вдоль платанов,И арка лавочки нальется янтарем,И камыши нырнут в волну туманов, —Все шесть сойдутся вновь под фонарем.И под руку пойдут вдоль переулка,Как шесть сестер, в вечерней тишине.Латания бормочет в полусне,Стук каблучков средь стен дробится гулко…О римский вечер, тихая беспечность!Поет фонтан, свирель незримых слез.Там в небесах – мимозы, звезды, вечность,Здесь на земле – харчевня между лоз.Сел на крыльцо мечтающий аптекарь.На стук шагов сомкнулись тени в ряд:Шесть мандолин заговорили в лад —Три маляра, два шорника и пекарь.Кому мольбы лукавых переливов?О чем они? Кому журчанье струн?Все шире плеск рокочущих мотивов,Все громче звон – вскипающий бурун…И оборвали… Тишина, прохлада.Но шесть Кармен запели вдруг в ответ:Все та же песнь, но через слово: «Нет!»Лукавое, задорное «не надо»…И снова струны молят все нежнее,И все покорней отвечают голоса.Смолк поединок. В глубине аллеиТемнеют пары. Дремлют небеса…Ушел к себе продрогнувший аптекарь.Шипит бамбук. В харчевне спор затих.Как маляры, и шорники, и пекарьСумели выбрать каждую из них?По-моему, – одна другой желанней.Но… нет седьмой. Я запер свой балкон.Спят облака, как стадо белых ланей.В ушах звенит лукавый перезвон.‹1928›