Чтение онлайн

— Жаль, — сказал он, приглаживая ежик черных волос и недовольно морща высокий покатый лоб. — Придется так и сделать. Побережем потенциал творческих кадров для чего-нибудь другого. А пока срочно займись статьей, Шапиро тебя заждался, как Ромео Джульетту.

Юмор был черным: изнуряющее сидение с нашим юрисконсультом требовало неимоверного терпения и выдержки. Долгих три часа — с перерывом на обед — я корпел над гранками, безжалостно исчерканными красным фломастером, а коренастый, невысокий крупноносый мужичок с добрыми карими глазами, почти лысый, лишь с несколькими седыми волосками на яйцевидном черепе, нависал надо мной и тыкал согнутым пальцем в строку: «Как можно такое утверждать безоговорочно? Не убедительно. Ну подумай сам!..» В умении находить уязвимые места ему не было равных, недаром в судейских кругах он высоко котировался как дотошный, въедливый юрист. Так что споря, кряхтя и возмущаясь, приходилось соглашаться и изыскивать приемлемые обороты и фразы, подчас переделывать целые абзацы, где-то смягчать утверждения вопросительными знаками, а где-то вообще убирать полюбившиеся куски текста.

Артачился я больше из гонора. Несколько проигранных газетой судебных тяжб ощутимо ударили по нашему бюджету и престижу, и каждый сознавал необходимость такой жесткой предварительной правовой самоцензуры. Но от понимания процедура не делалась легче — не зря кто-то удачно перекрестил снятие вопросов Шапиро в сдирание семи шкур.

В коридоре я столкнулся с Шаховым — бывшим нашим главным, теперь депутатом Думы. Мы искренне сокрушались, что он нас покинул: талантливый газетчик рисковал затеряться в тихом политическом омуте. Как знак надежды на его возвращение за ним закрепили одну из редакционных комнатенок, и он изредка наведывался к родным пенатам. Я был рад встрече. Он затащил меня к себе, и мы около часа проговорили о разном, но преимущественно о моих планах. Оказалось, что у него есть на примете интересное дело — о махинациях в страховых компаниях, и мы условились, что на неделе встретимся снова и я получу кое-какой материал для затравки.

Наконец я очутился у себя. Ранние сумерки вползли в окно уже ощутимым холодком. Я закрыл его и включил кофеварку. День пролетел — укороченный августовский день, и ничего как будто не случилось. Я закурил, поразмышлял, откинувшись на спинку вращающегося кресла, потом позвонил Борису и с облегчением услышал нормальный голос.

— Ничего, — подтвердил он, — пока тихо. Радоваться преждевременно, конечно, но вдруг действительно повезет. Может, как-нибудь выпутаюсь.

— Выпутаемся, — поправил я. — Не забывай: хочешь не хочешь, а я уже соучастник.

— Знаешь, — помешкав, поведал он, — я отыскал у себя номер телефона ее подруги. Свой она не дала, но оставила для связи этот.

— Не дергайся, — сказал я недовольно. — Знаешь, тебе, пожалуй, стоило бы взять отпуск. Этак на пару недель. Махнул бы к своим.

— Сам об этом подумываю, — признался он. — Посмотрю, как выйдет. Наверное, так и сделаю.

Так бестолково и суетно прошел день, за ним еще два — и похожих, и непохожих. Ничего не происходило, никаких движений, связанных с нашей историей, не наблюдалось. Было, как сказал Борис, «пока тихо».

В четверг с утра было пасмурно и душно — назревал дождь. До полудня я проторчал в мэрии, пытаясь раздобыть кое-какую исходную информацию о таинственных метаморфозах в жилом и нежилом городских фондах. Объекты здесь странным образом перемещались — из одного в другой и обратно, и было любопытно покопаться в механике этих пертурбаций. Тема давно меня притягивала, и наконец-то я надумал заняться ею всерьез. Но затюканные чиновники смущенно отводили глаза и объясняли, что я выбрал не самое удачное время: мертвый сезон, август все-таки, время отпусков. Вконец раздосадованный безрезультатным шатанием по кабинетам, я решил махнуть рукой и вернуться в редакцию, где как следует обмозговать план зачинаемой кампании.

В комнатке давно уже так остро не пахло табаком. Я проветрил ее, упрекнув себя — в который раз — за то, что снова курю, и засел за работу. Прихлебывая горячий кофе, я выстраивал на бумаге вереницу вопросов, прикидывал возможные подступы и источники и мучился от непочатого объема предстоящего дела. Было ясно, что увязну надолго. Буду мотаться, выискивать, вынюхивать, выслушивать нелестные слова о себе и всей нашей братии, терзаться бессонницей — и для чего? Кто-то, злорадствуя, скажет: «Молодец, хорошо расчехвостил — так их!» Кто-то понервничает. Кому-то устроят выволочку. Ну и что? Наша жизнь настолько погрязла в дерьме, что вонь уже воспринимается как благовоние. А я — со своей критикой… Эти газетные уколы — как небольшие лужицы на раскаленном асфальте: испарятся, и не вспомнишь. Ничто, по сути, не изменится. Не улучшится, не сдвинется, даже не дрогнет. «Ай, Моська, знать она сильна…» Самолюбие свое потешишь разве только.

Дурацкие мысли. Я не люблю, когда на меня находит такое настроение. Оно расслабляет, размягчает мозги, начинаешь жалеть себя — а этого я не люблю еще больше. Я отбросил ручку, потянулся за еще одной чашкой кофе и закурил сигарету.

Из душещипательной задумчивости меня вывело тихое постукивание. И в приотворившуюся дверь просунулись рыжие кудряшки:

— Ой, вы здесь… Ой, извините, здравствуйте.

— Входи, входи, Ленусь, — сказал я, приподнимаясь. — Всегда тебе рад, курносая ты наша красавица.

— Будет вам, Григорий Сергеевич, — деланно засмущалось милое круглолицее создание, хлопая лучистыми глазами. — И вовсе не курносая. Вам с утра названивают, названивают. Вот телефон записала. Просили связаться, как объявитесь. Нервная какая-то особа.

— Нервная, говоришь? — Я глянул на карточку с номером, но в памяти ничего не шелохнулось. — Нервных не держим. Кофе хочешь?

— Ой, что вы! Я побегу. У Дим-Димыча люди, вдруг что-нибудь понадобится.

Какое-то время я рассматривал ничего не говорящие мне числа и силился пробудить потаенные ассоциации, потом нехотя отстучал их на кнопках телефона. Ответили тотчас же. Женский голос — низкий, гортанный — тоже был мне незнаком.

— Простите, — сказал я, — Рогов беспокоит. Меня просили позвонить.

— Да, да, — вдруг всполошился голос. — Мы ищем Бориса Семеновича. С самого утра.

— Кого? — не понял я. — Куда, извините, я звоню?

— Издательство. Это издательский дом «Артс». Ради бога, подскажите, где его…

— Погодите, — прервал я, — речь об Аркине? Борисе Аркине?

— Мы прямо-таки обыскались. На одиннадцать были назначены важные переговоры. С нашими иностранными партнерами. А он не пришел. И до сих пор не объявился. Нужно подписать договор, а он у него где-то в сейфе заперт. Прямо не знаем, что делать.

— Домой звонили? — задал я бессмысленный вопрос.

— Куда только не звонили! Осталось только — на дачу. Жене. Телефона только никто не знает. Вам он известен?

— Нет, — соврал я.

— Господи! Вся надежда была на вас. Думали, может, вы в курсе. Иностранцы нервничают. Директор тоже. Ну куда он мог запропаститься? Хоть бы позвонил…

— Я… — Мне вдруг стало душно, сжавшие трубку пальцы омертвели. — Я ничем не могу помочь. К сожалению. Но попробую что-нибудь выяснить.

— Ох, ох…

Я положил трубку — резко, невежливо, некрасиво оборвал разговор, но эти причитания внезапно стали мне в тягость.

Не знаю, сколько я просидел в бездействии, уставясь в никуда и вяло ворочая мозгами. Ну и что, говорил я себе, ну не вышел человек на работу. Мало ли почему. Однако… Борис был человеком крайне обязательным, тем более — в делах служебных. Только что-то чрезвычайное могло ему помешать дать о себе знать. Но что? «Мало ли что, — вслух тупо повторил я, — скажем, авария, несчастный случай…» Но разум отчего-то, не задерживаясь, скользил мимо этих лежащих на поверхности и, казалось бы, самых очевидных объяснений. Откуда-то из глубин подсознания возникло глухое подозрение, я гнал его прочь, а оно возвращалось, как назойливый овод. В голове мельтешили картины субботней ночи и пульсировало: связь… связь… связь… есть ли какая связь с той злополучной историей? Не хотелось об этом думать — решительно не хотелось.