Чтение онлайн

Да и он сам потерял надежду жену искать по весям своим, не думал, что так его жизнь корежить станет, уродовать, хорошо, что успел появиться Вротислав, иначе надежда бы эта погасла. Теперь дети его страдают, и неизвестно, когда проклятие это ослабнет — не один колдун не может это увидеть, сильны чары, что скручивается виток за витком вокруг Роудука. Брата ему найти Воруту необходимо, пусть он признает правду, скажет обо всем, что сына ему в грозу родила простая девка, которую приволок он с собой с похода в княжество, а Даруна — жена его — потеряла первенца и чужого за своего приняла, и выдала перед всеми.

Найтар прошел к окну. Шумел дружинный двор, и избы полнились народом — его ждут уж, верно. Князь втянул в себя воздух жадно. И любит всем сердцем Анарада, да только справедливость точит изнутри, покоя не дает, и не даст никогда, если на свет не прольется. И никто не знает об этой тайне запретной, кроме него — Найтара. Не знает даже Домина… Князь закрыл глаза, потянув вновь в себя воздух свежий дождевой, пропитанный запахом сырой рыхлой земли. Осень туманная выдалась, и листопад запоздалый, что в месяц Грудень редко бывает, знать, морозы будут суровые — продержаться бы. Суровое испытание для многих — закрома в нынешний год не битком забиты, эту зиму протянут еще, а следующая? И страшно становилось, что будет дальше, какая жизнь пойдет, коли снедает ее недоля проклятая, недругом насланная?

Найтар, вглядывался в густоту сумрака уж потемневшего небоската, и голос Воруты просачивался, будто сквозь толщу, крепчая, и теперь звучал так густо и глубоко, будто сейчас перед ним стоял. Взгляд его острый и цепкий Анараду передался, да и все черты брата: та же челюсть крепкая, нос прямой, скулы острые — от того сложно было доказать перед главами вече, что не имеет он право на княжий стол. Не имеет.

Но если Найтар посеет в том зерно сомнения, то им придется задуматься, и не просто задуматься, но и не допустить Анарада к столу — но только разве сможет он пятнать его честь? Он же его воспитал, вырос мальчишка на его глаза. Хоть наполовину, да все же княжич он, и течет в нем кровь рода их. Найтар помнил тот вечер, когда видел Воруту в последний раз — тогда от него такая хмурость исходила, что и приблизиться невозможно было, воздух вокруг него сгустился, как в грозу небо, пугал своей разящей силой. Найтар знал, что брат с ворожскими служителями замышлял что-то, но не вмешивался, да Ворута и не рассказывал никогда — он в последнее время был замкнут и неразговорчив, а иной раз такая отрешенность разливалась в его взоре, что чужим казался совершенно, будто не здесь был, а где-то далеко от Найтара, в недосягаемости. Не доверял ли ему, или какая иная причина была не открываться брату — Найтар так и не смог понять, но один раз Ворута пропал на несколько дней, уехал со свей дружиной небольшой. А приехал один — едва живой — и рассказал потом, что тати на него напали, разбили людей, лошадей увели, одному уцелеть удалось — Велес, видно, уберег его. А вечером Найтар застал брата сидящим в одиночестве посередине горницы, пальцы в волосах зарытые, на лице тень, и черты лица так исказились, что почти и не узнал его. И вообще в последнее время он изменился сильно — не только нелюдимым стал и мрачным, что туча грозовая, но и извелся сильно: щеки впали, и плечи как будто опали, хотя молод был еще и силен — Анараду всего лишь шестая зима подошла тогда.

— Они нас не оставят, — сказал тогда он. — Заберут, — прогудел его голос, эхом отдаваясь от стен, сотрясая воздух. Вдруг воспрянул с лавки, по столу с силой кулаком шарахнув: — Заберут, твари!

Найтар, видя его помутнение и отчаяние, попытался вытянуть, о чем он говорит, помощь предложить, но тот лишь глянул на него по-волчьи с яростью, даже с долей какой-то ненависти, что самую душу разили, и вылетел из горницы, что молния — не догнать.

А на следующий день горел Роудук.

Найтар качнулся, выныривая из задумчивости. Много людей тогда погибло, и жена Воруты — Даруна под руинами погребена была, чудом уцелел Анарад. А после пропал брат, исчез. И вот уже пятнадцать зим прошло с того времени. Найтар тосковал сильно, все искал его, прочесывал леса, у волхвов выведывал да колдунов — никто дороги к нему не показал, но одно твердили они, что на земле еще душа князя Роудука живет, только вот где — знать бы.

А потом тяжба на него навалилась, нужно было городище восстанавливать, и все как-то вертелось, пока князь понял, что прокляты они. И седина уже в волосах, и сердце мягким становится, и тоска разъедает душу — горело все внутри, пеплом просыпаясь от неведенья: знать, что брат жив, но где он — неизвестно. Может, помощь ему нужна, и ждет только часа — эта мысль изъедала Найтара. Но больше всего теперь заботила судьба родного сына и того, кто в скором времени появится на свет.

Ко всему всколыхнулось вече после того, как понесла Русна, подрядились стол княжий передавать наследнику. И как решить все по справедливости и совести, ведь не скажешь в лицо Анараду, что не имеет он права на него, что нужно бы разобраться во всем, да только возненавидит. И уж тогда точно не ужиться им вместе, да и много тех, кто предан Воруте по сей день, долг ему храня, ведь клялись они в верности когда-то. И Дияр, и Зар — сын воеводы погибшего, Воруте он был другом верным, и много еще тех, кто за княжичем пойдет и головы сложит за жизнь его. Порой Найтара сомнение брало, что и впрямь родила его Даруна, но кровь, которую взял Найтар от Анарада и волхву отдал, ответ дала — не убрать никуда теперь, алым пятном перед глазами — не княгиня его родила.

Раздался хохот мужской за окном, вспомнил Найтар об Агне, мысль, посетившая еще днем, все больше крепла в нем — выдать ее за племянника.

Послышался шорох за спиной, Найтар, оторвав взгляд недвижимый от темноты ночной, развернулся.

— Княже, уж зазвались тебя к столу, — Горута — помощник верный, согнул в сухую спину в поклоне.

Князь поспешил из хоромины своей.

— Горута, приведи мне гостью нашу — Агну Карутаевну, скажи, князь желает видеть за столом своим.

Разойдясь с ним, Найтар вышел под ночное небо, направляясь через двор, влажный воздух ласково оглаживал лицо и руки, даже как-то легче стало от дум тяжелых.

Изба дружинная была широкой — весь детинец вместиться может, духота стояла густая и запах браги, медовухи, снеди пахучей душистой. Лица мужей раскрасневшиеся лоснящиеся от пота и размеренности блестели от горящих факелов. Спокойно, ясное дело войти не дали, в разговоры веселые затянув с порога. Найтар кресло свое занял, хорошее кресло, удобное любил он его — опустился в мягкие меховые шкуры волчьи что было устлано оно. Сразу челядинки молодые засуетились — полилась брага. Ожил, столы что здесь по стенам сдвинуты были — всем места хватило. Князь взглядом скользнул по собравшимся не выискал племянника своего, хотя Вротислав был тут. Видать обиделся.

Едва князь почал первую чару медовухи, выпив за мощь и силу княжества, как пришла и Русна, заняв место рядом с Найтаром. Немного бледная, но не оставила ныне мужа в одиночестве. Найтар горячо поцеловал ее в щеку, прохладную с улицы, но та глянула на него бегло — сердится, что чужачку оставил под своей кровлей, уж она успела ему о том сказать, недовольство выплеснуть, но Найтар не злился — в ее положение обычное дело яриться попусту, а девица хорошо, что попалась сыновьям. Очень хорошо. Теперь как бы ее удержать в стане, хотелось бы с отцом ее потолковать, хоть видеться с ним Найтару не желалось даже спустя много лет — тлеет где-то в глубине затаенная неприязнь, что закостенела в душе на долгие годы. Влюблен он был в мать ее, крепко влюблен, с ума сходил по ней — княжне Велице. И хотелось узнать поскорее о ней: в здравии ли, как живет в стенах Збрутича, счастлива ли?

Душно становилось, да мед хмельной все горячил кровь, тело размягчая. Агна что- то не спешила к пиршеству — неужели князю откажет? Даже досада кольнула, но тут же отступила, когда все же в натопленном срубе появилась она в сопровождении челядинки Мелицы. Найтар знак ей подал к нему подойти. Оглядел ее невольно: по скромному одета она в платье домотканое, волосы туго в косу заплетены, как и утром, но зачем ей излишнее украшения? Одни глаза — как сизые дали — прохладные и глубокие — лучше всяких побрякушек драгоценных. Немного растерянной казалась, но тут же окреп ее взгляд, прошла она к столу.

— Позвал, стало быть, ее, — взялась Русна за ложку резную деревянную, пытаясь скрыть досаду всплеснувшуюся.

— Садись, — велел Агне, указывая на место по левую руку от себя. — Волеб, подвинься, пусти за стол нашу гостью.

Воевода враз отозвался, тесня молодых сыновей и гридней, которые поворачивали головы, чтобы взглянуть на вошедшую девицу, и сразу оживилась изба, когда стали замечать, кто еще вошел под кров. Смех да шутки посыпались со всех концов, забили даже в глубине избы в било да заиграли свирели, кто-то в ладоши захлопал

— и понеслась песня с другого конца — голоса мужские затянули, женщины да девицы молодые, плечами поводя, вышли плясать, каблучками по полу стуча, горяча еще сильнее кровь мужам. И не сразу в этой шумной кутерьме заговорить удалось.

— Смотрю, не пришлось тебе по нраву в Роудуке? — спросил князь, а Русна вытянулась вся, комкая платок, вышитый на столе, полосуя Агну ревнивым взглядом. — Ты ешь, посмотрел какая худенькая, косточки на руках выпирают, а то отец твой скажет — морили голодом тебя здесь, нехорошо.