Чтение онлайн

— Это не доказано.

— В том, что завлек Петра в зыбун.

— Ну, это ничего. Петр даже ног не замочил.

— В том, что забрал у нас соль и сделал это ночью, предательским образом.

На последнее замечание Миши Кандауров ответил не сразу. Он зажег спичку и долго раскуривал отсыревший табак.

— Да, с солью нехорошо получилось, — согласился землемер, выпуская густую струю дыма после глубокой затяжки. — Это-то происшествие и мне кажется непонятным. Тут против Гжибы много, я сказал бы, даже слишком много улик…

— Как? Вы все еще думаете, что соль взял не Гжиба? Кто же тогда?

Землемер вздохнул.

— А ты знаешь, по какой причине происходят самые ужасные судебные ошибки? Это бывает, когда улики против человека слишком очевидны, когда они лежат на поверхности, сами просятся в руки. Нет, этого недостаточно для приговора. Я убежден, что Гжиба не способен лукавить, действовать коварно, исподтишка.

— Ну и оставайтесь при своем мнении, а я считаю его негодяем, способным на любую подлость.

— Как ты поспешно судишь о людях. Гжиба никому не верит, кроме самого себя. Вот почему он такой. Это плохо, очень плохо. Но ведь и ты… Ты тоже относишься к людям с подозрением. Это в восемнадцать-то лет! Старика-охотника немало обижали его ближние. А ты-то почему так недоверчив к ним?

— Кому это я не доверяю? Гжибе только одному. Он заслужил это.

— Ты возненавидел его с первого взгляда. Еще тогда, когда он сказал тебе на берегу Амура, что ты держишь удилище не за тот конец.

Миша вспыхнул, хотел ответить дерзостью, но сдержался.

— Да, я обиделся тогда на него, но дело не в этом. Ему нужно запугать нас. И змею в ичиг это он положил. Он, он, что бы вы ни говорили. Все улики против него. Ну что же делать, если они на поверхности лежат. И Ли-Фу… Он жалеет Гжибу, вот точно так же, как и вы, но он догадывается, кто это сделал.

— Вот еще мне свидетель обвинения!

— Да, свидетель! Честный и неподкупный. А вы… а вы… — Миша совсем разволновался. Подумать только: его сравнили с Гжибой, все его доводы высмеяли. — Жалостливы уж больно. Вот он, тот крючок, на который ему удалось вас поймать. Уж он-то знает, этот пройдоха, за какой конец нужно держать удилище, чтобы рыбка не сорвалась.

— Так!.. Все выложил? — Кандаурову на этот раз изменило его привычное хладнокровие. Голос его вздрагивал от сдержанной ярости. — А теперь послушай, что я тебе скажу, и постарайся запомнить, запомнить на всю жизнь. — Он жадно затягивался и передвигал трубку из одного угла рта в другой. — Смотри, Миша, ты стоишь на распутьи. Если и дальше будешь чуть что подозревать людей во всех смертных грехах, поддаваться предвзятому мнению, злобному навету, первому неблагоприятному впечатлению, все хорошее, что в тебе есть, прахом пойдет и через десяток-другой лет… э, да что говорить! Увижу я тебя на улице и отвернусь, сгорю со стыда из-за того, что одна нас с тобой земля носит. Ишь ты… Чуть что, хватается за ружье. Себе, значит, не доверяешь. А ведь доброе, чуткое слово, сказанное к месту и вовремя, оно получше ружья стреляет, бьет без промаха, но не насмерть, заставляет человека задуматься, спохватиться, если он еще не окончательно потерял себя.

Миша с обидой и запальчивостью начал было возражать, но землемер отвернулся, не слушая его. Он был, бледен, тяжело дышал.

— Уходи, пожалуйста! Не обижайся, но видеть тебя, сегодня больше не хочу.

На другой день отряд постигла новая беда. Пока все были на работе, со склада припасов пропал ящик с консервами.

— Как ты это допустил? — допрашивал Кандауров совершенно обескураженного Фому. — Ты же охраняешь лагерь.

— Да я только на полчаса отлучился, пошел с Настей в лес за дровами, — объяснял Фома. — Прихожу, а продуктов нет.

Миша на этот раз только руками развел. О Гжибе ничего не сказал.

— Почему костер переложен? — спросил землемер.

— Да будь оно проклято, то место! — заговорил злобно Фома. — Какого я там страху натерпелся с этим Гжибой, когда он ночь коротал у костра.

— М-да… — протянул Петр. — И чего он к нам цепляется? Придется, видно, проучить разбойника.

Попыхивая трубкой, Кандауров подошел к вырытому возле палатки погребку и внимательно осмотрел его.

Зверь не мог утащить продукты. Во-первых, яма была прикрыта тяжелыми бревнами, связанными вместе; во-вторых, зачем медведю или рыси консервы? Да и следов звериных не видно вокруг оклада.

— Послушай, Фома, здесь что-то не так. Ты путаешь, — обратился к возчику землемер. — Видишь, возле склада много золы, и земля, как раскрытая книга, — все понятно грамотному человеку. Утром ты подмел здесь и вот смотри: кроме тебя, никто не подходил к складу.

Фома обошел вокруг погребка, с недоумевающим видом пожал плечами.

— Ну, я там не знаю насчет следов. А ваших консервов я не брал. Тоже скажете!.. — Он обиженно засопел. — Может, Гжиба еще прошлой ночью ваял, пока мы в палатке были. Сами позвали его ночевать. Вот он и воспользовался. Положил себе в мешок и ушел. А мне глаза отвел. Он на все способный.

— Подожди-ка! Ведь ты обнаружил пропажу не вчера, а сегодня днем. Как же он мог прошлой ночью взять?

— Ну что ж, заметил-то я сегодня, это верно, только это ни о чем не говорит, потому как вчера я не лазил в погреб. Я оттуда продукты раз в два дня достаю. Бревна тяжелые, что же, прикажете надрываться? Выходит, ночью он и взял, отвалил аккуратненько заслон и снова привалил. Я вчера утром ничего и не заметил, подмел вокруг, вот они, следы-то его, и пропали.

А вечером, перед оном, расстроенный Фома снова — в который раз — рассказывал о том счастливом, но, увы, коротком периоде своей жизни, корда он был самым богатым человеком на сто верст в окружности. Рыская с другими старателями по тайге с деревянным лотком под мышкой и котомкой за плечами, он вдруг напал на сказочную золотую россыпь. Целую неделю удачливые старатели буквально загребали золото лопатой. Вот жизнь началась!

В их жалкий шалаш явился собственной персоной таежный богатей, скупщик золота, и принялся угощать спиртом, вином, одаривать всякими диковинными вещами. Как это он только пронюхал об их удаче?

— Хорошо пожили! — хвалился Фома. — На всю жизнь память!

Но кончилось все очень быстро. Через две недели они спустили пронырливому скупщику не только намытое в этом счастливом месте, но и добытое прежде. В Общем, уплыло от них все золото, скопленное в течение целого года лишений, поисков и каторжного убийственного труда.

«Ничего, — думал Фома, — еще набреду на такой же тайник». Но никогда уже больше не находил он заповедного места.

— Да, бывает, — подтвердил Саяпин. — Говорят, вот так же с Силантием получилось. После Того он и пить начал.

— Сохранил бы то золото, всю бы жизнь в богатстве провел и у вас бы здесь не работал, — бурчал Фома, — а то, туда же, попрекают консервами, будто я их взял. А на что они Мне!..