Чтение онлайн

Мы вышли из грузовика за милю до Сан-Кристобаль-Верапаса. Солнце только что закатилось за горизонт. Слышно было, как оркестр наигрывает корридо [449] на маримбе, [450] соревнуясь с громкоговорителями, из которых доносилась старая версия «Времени в бутылке» Рикардо Архоны. [451] Машина развернулась и вскоре скрылась из глаз. Мы разделились на две группы, чтобы привлекать меньше внимания: в одной — я, Марена, Отзынь, Лизуарте и Ана Вергара, в другой — все остальные. Дальше отправились пешим ходом.

У меня остались неприятные воспоминания об этом месте. Я лежал тут в больнице как раз в то время, когда пришли известия о бойне в Т’оцале. Сегодня был праздник в честь святого Ансельмо, и предполагалось, что мы затеряемся в толпе и пройдем через город незамеченными. Как я уже говорил, четырех аровцев заранее прислали сюда пасти нас — проверять, нет ли за нами хвоста, не таращится ли кто на нас.

Внешний вид команды немного меня беспокоил. Правда, Лизуарте напялила большую идиотскую шляпу, что вряд ли вызовет подозрения, а Марена, которая надела дешевые бирюзовые бусы и рюкзачок фирмы «Норт фейс» с наклейкой «Свободный Тибет», выглядела как студентка, примкнувшая к духовному движению. А вот Гргур никуда не годился. Впрочем, он мог сойти за героинового дельца из Турции. Бог знает. По дороге нам попались бродячие собаки, свиньи, потом мы встретили индейцев, которые шли по двое или по четверо. Люди здоровались друг с другом. Чужаки здесь сразу бросались в глаза, но обычно к ним относились дружелюбно. Несколько лиц показались мне знакомыми, и я снял шапку в знак приветствия. Вообще-то напрасно. Бритого наголо меня все равно никто не узнал бы. Разве что моя мать. Черт. Я подумал об Отзынь, но, наверное, у него были свои способы конспирации. Тем более, по его словам, он не приезжал сюда лет пятнадцать. Нам улыбнулся худой старик, обнажив полный рот серебряных протезов. Рекламное лицо центральноамериканской стоматологии. Комары зверствовали. Вокруг нас крутились дети, пытаясь всучить нам ракеты.

— Внимание, будьте осторожны, — раздался голос Аны в наших ушах.

Я почувствовал, как мои попутчики немного напряглись. А потом они напустили на себя вид, будто им все нипочем. Из долины на нас хлынул свет фар — мы отошли в сторону и принялись кивать четырем одетым в синюю форму солдатам в крытом джипе. Они проехали мимо, не обратив на нас внимания. Ну да. Так я и думал. Но не мог не представить, как их головы разлетаются в перекрестьях оптических прицелов. Успокойся. Это новобранцы, их тогда еще не было. Дыши глубже.

«Тонто» — крутилось у меня в голове. Господи Иисусе. Что за фигню я написал тогда? Что сделал Тонто? Вероятно, что-то плохое. Может, я был болен и бредил. Или хотел сказать: «Розабель, поверь: в конечном счете это Тонто сделал». А если я и есть Тонто? Меня так не называли с десятилетнего возраста, впрочем, это было оскорбительное обращение, а не прозвище, не кличка. Наверное, смысл я вкладывал такой: «Дружи с белым человеком, Тонто сделал это»? Опять же tonto по-испански означает «дурак». Что сделал дурак? Что, что, что?

Дорога перешла в главную улицу, тянущуюся с востока на запад. Ее украшали поперечные гирлянды тускловатых красных рождественских лампочек и цветной гофрированной бумаги, но большие фонари на перекрестках не горели, а поскольку обычно здесь такими вещами гордились, то я решил, что объявленное затемнение официально все еще не отменено. Словно Великобритания собиралась бросить всю мощь своих ВВС, какую обрушила на Фолкленды, на страну, жители которой и бумажных-то полотенец позволить себе не могли. Не льстите себе. По обе стороны дороги стояли вплотную друг к другу лавки из шлакобетона. Каждую выкрасили в свой цвет — бирюзовый, персиковый, лимонный или синий, словно яйца малиновки, — и нарисовали от руки на фасадах логотипы «Орандж краш», «Хупинья гасеоса де пинья» и «Сервеза галло». [452] В последнем доме сейчас было оборудовано льдохранилище, но прежде здесь находилась oficina del comisariato [453] «Юнайтед фрут», что-то вроде склада компании, и мне просто загорелось заглянуть туда. Очень в духе Б. Травена. [454] Mate et Pulpo. [455]

Малая родина — странное место. Трудно представить что-либо более незначительное и убогое, но каждый раз, возвращаясь, обнаруживаешь: оно стало еще плоше и беднее. Ах, это невероятное, сжимающееся прошлое! А ведь мое детство прошло не в этом городишке. Когда я был маленький, приехать сюда означало покинуть дом в жутком захолустье и посетить Манхэттен. Ay yi yi. Больница Пресвятого Сердца находилась всего в двух кварталах к югу. Ее можно разглядеть отсюда. Но я не сводил глаз с двухэтажного здания на другой стороне улицы. На розовой стене под карнизами, которые казались такими знакомыми, виднелось зеленоватое пятно плесени. Я вспомнил, что именно сюда поставили меня солдаты, когда нас выстраивали…

Ах, mierditas. [456] Тяжелые воспоминания.

Громилы из «Джи-2» (антитеррористического подразделения гватемальской армии) явились утром, чтобы устроить celebraci'on, [457] как они это называли. Они приехали в старом военном американском грузовике и собрали все население, включая меня в моей длинной белой рубашке, заменяющей всю остальную одежду, и других ребятишек из больницы, которые худо-бедно могли ходить. Они выстроили нас по росту (до сих пор не понимаю зачем) и заставили стоять на солнце, пока их старший офицер произносил бессвязную двухчасовую речь о том, что городской т’оцальский совет (а еще и советы двух других городков) обманывали нас, что все они коммунисты на содержании у Кастро. Он сказал, что нам сильно повезло, поскольку у нас свободное предпринимательство, и мы, если не будем лениться, сможем многого добиться, что страна теперь будет другой, не такой, как при Гарсии, что разные правительства всегда держали обещание обходиться с индейцами по справедливости, а тех, кого арестовали, предадут надлежащему суду. Громкоговорители снова и снова играли «Счастливую Гватемалу». Всего шестьдесят восемь раз. После каждых двух-трех раз солдафоны заставляли нас приносить присягу на верность на манер американской, а потом запускали пластинку снова, que tus aras no profane jam'as el verdugo, [458] и так далее, и так далее, и так далее. После чего речь продолжалась. Наконец нам зачитали список переселяемых. В него входили все жители из моего городка — одного из четырех, сожженных ими на этой неделе за предоставление убежища «кубинцам», а кубинцами они называли любого, кого подозревали в малейшем сочувствии повстанцам. Гимн запустили еще раз, проиграли несколько записанных речей, и все это продолжалось и продолжалось, пока солдатам не наскучил celebraci'on. Они стали затевать драки, а потом бить горожан. Большинство из трех тысяч индейцев и метисов на площади стояли смирно, но не из пассивного сопротивления, а потому что знали: побеги они — их могут застрелить. Сестра Елена (я снова представил ее широкое лицо с поразительной четкостью — и поры кожи, и темный налет волосков на верхней губе) с другими монахинями сумели увести нас, детишек, в больницу. Я помаленьку начал смекать, что произошло, и превратился в маленький дрожащий комок страха. Где мои родители, что с ними случилось?

Так что я, в отличие от других ребятишек, не видел, как горел мой дом, как насиловали моих сестер и мать, как допрашивали и убивали моего отца. Я сперва даже вообразить себе такого не мог, лишь спустя некоторое время начал догадываться. Моя мама никогда ничего не боялась. В те дни я твердо знал это. А теперь перед моим мысленным взором возникает ее лицо с глазами, полными ужаса, в волосах кровь, а перед ней — канистра с бензином, и я уверен, так оно и было. Todo por mi culpa, todo…

— M'as despacio, vos, — сказал мне на ухо Отзынь. «Давай-ка сбавим немного шаг».

Он не хотел, чтобы мы выглядели слишком уж целеустремленными.

Мы добрались до площади. Похоже, что человек пятьсот вышли из домов, чтобы участвовать в procession. Стайка ребятишек в матросках церковно-приходской школы с гарнитурами Bluetooth в ушах и заколками а-ля Хэлло Китти [459] — типичная территория колонизации «Кока-Колы» — толклась возле футболистов в синих спортивных костюмах, а они расхаживали с важным видом, все молодые, под хмельком, задиристые. Мы миновали ряд автоматов и киосков, торгующих roscos и bu~nuelos. [460] Я купил Марене пакетик empanadas de achiote [461] и взял два себе. На раскладном столике под пластиковым навесом четыре солдата играли в домино. Они подняли на нас глаза. Прыщеватые ребята, явно новобранцы. Их старые замасленные L85A1 [462] стояли рядом пирамидкой. Щелканье костяшек вызвало у меня в памяти образ из детства: отец и дядья сидят за маленьким столиком, передвигая таинственные меченые зубчики, а меня клонит в сон. Вдалеке маячили несколько гринго: немецкие туристы, как я понял, а рядом троица миссионеров-евангелистов. Я не обнаружил ни одного наблюдателя от АР, что, в общем-то, вполне естественно…

Опа. Виноват. Откуда ни возьмись, на нас выскочила свора мормонов. Я боялся, что они могут узнать Лизуарте, но все обошлось. Впрочем, они, возможно, приехали не из белизовского Стейка. Целая армия этих huevos шляется по Латинской Америке в поисках слабовольных, которых отсеивают из стада для дальнейшего интеллектицида.

Ах да, прошу прощения. Huevos. Наверное, нужно объяснить это выражение. Huevos — это яйца во всех смыслах. В Петене [463] мы называем их huevos, потому что они белые, как яйца, и всегда ходят по двое. Конечно, это звучит смешнее, когда вы в течение четырнадцати часов снимаете урожай кофе.

Маленький оркестр начал наигрывать «O Salutaris». [464] Мы повернулись в ту сторону, куда смотрели все остальные, — на север. По крутой улице спускались тринадцать cofradores, залогодержателей, стариков в ярких полосатых костюмах и широких шляпах. Девять старцев несли большие зеленые, украшенные ветками кресты, а четверо, замыкавшие шествие, тащили носилки с фигурой Ансельмо из кукурузного теста. У святого в епископской митре были печальные глаза и зеленая борода лопатой.