Чтение онлайн

Остынь.

Не повезло. Так сделай что-нибудь. Оцени ситуацию. Перестройся.

Вот бля, Dios te salve, Mar'ia, ni modos, [513] все без толку, все без толку.

Фаланга, веко, сфинктер, что угодно. Думай. Думай. Думай.

О, ch'ingalo, [514] о бля, о бог, о блядский бог.

В западне. В ловушке. Helido. Залит эпоксидкой. Люцитовое пресс-папье — вот вам сувенир.

Сосредоточься. Шевелись. Напрягись. Открой рот. Скажи!

Nada. [515]

Клаустропаника. Е-мое-бля-е-мое.

Est'a chupado, [516] ерунда на постном масле, так давай же прокричим это, а? Жизнь или смерть.

Все это делают, со всеми это происходит, с птичками, пчелками, даже с ручными блохами, так сделаем же это, прекратим существовать, о господи, о господи.

Внушим этим мудакам убийственную дозу У-В-А-Ж — et cetera. Да они выстроятся в очередь, чтобы поцеловать нас в зад. Да?

Нет ответа.

Господи, блядский род, Исусе.

Последняя возможность. Давай же, Чакал. Мы же с тобой кореша? ?Compadre? Не делай этого. Послушай. Хотя бы не закрывай уши. Ты подумай. Нечасто подобные вещи случаются с людьми. Это не такое событие, чтобы можно было просто отмахнуться. Что бы эти жулики тебе ни говорили, тебе стоит лишь попытаться, и они подчинятся. Все до единого. Мы с тобой станем здесь править. Вместе. Ты и я. Чанг и Энг. [517] Легко. Дай мне десять дней — и эти оцелотовы кретины будут нам calabazo [518] подтирать. Никто не будет нас презирать. Ну. Скажи это. Скажи.

Бесполезно.

Я напрягался изо всех сил, чтобы внушить ему хоть одну здравую мысль. Чакал, глупо упиваться последней минутой жизни, остановись, и я вытащу тебя из передряги, но ты должен выслушать меня, выслушать меня, послушай меня одну секунду, послушай, пожалуйста…

Молчание. Он задумался. Его концентрически сужающиеся суеверия душили меня.

Эй, обратился я к нему в очередной раз. Поработай мозгами. Попытайся понять, что я тебе говорю. Это не центр Вселенной, por el amor de Dios, [519] а всего лишь Центральная Америка, и если ты позволишь мне объяснить кое-что, то тебе вовсе не захочется умирать. Я могу спасти нас обоих, мы можем выбраться из этого дерьма, выбраться из этого дерьма, выбраться…

Слух у Чакала был получше моего. Он различал каждый отдельный голос из хора и мог определить, болен или здоров поющий, молод или стар, подпилены у него зубы или нет. И мы оба чувствовали: каждый там, внизу, верил, что его присутствие необходимо, чтобы вызвать Оцелота Один из его пещеры в поднебесье.

Мы смотрели вниз. В сторону смерти. Перья черного каучукового дыма поднимались к нам из гигантских сдвоенных incensarios [520] у основания лестницы, в оке урагана… Пес Господень, эти ступени. Они не для подъема — только для спуска. По расчетам Майкла, когда кто-нибудь весом со среднего мужчину майя того периода (скажем, Чакала) прыгал сверху, он оказывался у основания приблизительно через 2,9 секунды — грубо говоря, за это время шар боулинга прокатывается по дорожке и достигает кеглей, — и в большинстве случаев совершивший прыжок достигал пункта назначения по частям. Целое делилось по меньшей мере на два. Да-да, еще минута — и мы пойдем на начинку для тамала, наша голова послужит мячом для грандиозной футбольной игры. И не только меня постигнет эта участь, но и всех в 2013 году (я говорю «всех» в буквальном смысле)…

Давай, Хоакин, бери в руки штурвал. Шевельни его ртом, найди этот синапс, нажми эту кнопочку. Возьми этот вес. Давай. Постой-ка. Что это было? Кажется, моя левая нога дрогнула. Да, вроде бы. Еще раз. Еще.

Ничего.

Частичка кожного пепла пролетела у нашего лба, и мне почудилось, что уай Чакала, его животное «я», полетел, опережая нас, — это была серая сова. Настал миг абсолютного равновесия. Все шестьсот двадцать (плюс-минус) мышц нашего тела напряглись. Казалось, меня увлекает поток, в котором отсутствует мое «я». Будто я — желтая летучая рыбка, выпрыгивающая из плетеного эмалевого моря, а потом уже не одна рыбка, а стая, настоящая армия рыбок, выскакивающих из волн одновременно и плывущих по ветру. Мы в последний раз набрали в грудь воздуха.

Черт. Марена будет гадать, что случилось. Она решит, что я облажался.

Попробуй. Еще раз. Шевельнись!

Ничего.

Последний шанс упущен. Все шансы упущены.

Что ж, по крайней мере, я видел это. Тоже немало.

Готов.

Пожалуйста. Еще одну секунду. Пожалуйста.

Я переступил с ноги на ногу в поисках опоры на каменном трамплине. Нашел самую подходящую точку. Присел по-кошачьи, опуская мое увешанное драгоценностями тело, горя желанием прыгнуть вниз. Что ж, значит, так тому и быть, подумал я. Ночные Жеватели никогда не обратят меня в рабство. Мне не придется, сражаясь, пробиваться в подводном мире. Курильщики воспримут меня как настоящего 9 Клыкастого Колибри. Они проводят меня прямо в чрево тринадцатой небесной раковины, прямо в огонь. Наконец-то я смогу отдохнуть. Я погружусь в забвение.

Молчание. Где-то заворковал голубь.

Вот оно, сказал я себе. Нет, ты уж лучше подумай что-нибудь умн…

Раздался одинокий голос. Он звучал откуда-то сзади и сверху. И принадлежал явно не человеку. Попугаю? Нет, обученной паукообразной обезьяне. А может, затрещал скребковый инструмент, каменная гуира, [521] костяная погремушка?.. И вдруг из моря моих приобретенных воспоминаний всплыл голос карлика, усиленный гигантским мегафоном и искаженный отражениями от многочисленных разнонаклонных поверхностей города. Мужской голос, но выше фальцета, как голос Алессандро Морески, последнего кастрата. [522] В нем слышалась некая отстраненность. Точнее, в нем отсутствовала неуверенность. Будто его обладатель ни разу в жизни не наталкивался на возражения. Не то чтобы он привык повелевать, скорее, он никогда не произносил ничего такого, что не было бы повелением по определению, и у него даже мысли не возникало, что кто-то может не подчиниться. Пошевелив извилинами моего нового мозга, я смекнул: Чакал знает, чей это голос, а еще через мгновение это дошло и до меня. Говорил 9 Клыкастый Колибри, ахау и к’аломите’ Иша.

Он сказал:

— Питцом б’ашб’аль!

Что в приближенном переводе означало: «Играй в мяч!»

Вот оно. Время прыгать.

— Ч’оопкинтикин к’ин ош утак!

Это был я. Это я прокричал. Я сделал это! Я могу подчинить себе Чакала! Уууурррррррааа Джеду!

Тишина. Где-то хохотнула зеленая сойка.

Замечательно. Теперь выдай остальное. Глагольные различия. Помни про сдвиг согласных. Ч’оопчин, а не ч’оопкин. Подсунь это их самоназвание ахче’ех виник. Смеющийся народ. Выдохни сильнее, втяни диафрагму. Поехали.

— Ч’оопкинтикин к’ин ош утак! — произнес я, пытаясь не срываться на визг.

«Ва’тал ва’тал ва’тал ва’тал ва’тал!!! Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи, замолчи!!!» — визжал его мозг вокруг меня. Я захлебнулся, не договорив шестидесяти одного слова. Давай, черт побери. Выдай все до конца. Через темноту, через…

Ничего. Mierda. Я лаял беззвучно, как собака с простреленным легким. Меня обволокло чувство, ужасное, похожее на стыд, но более глубокое, оно нахлынуло на меня, как волна кислой блевотины. Оно впиталось в мой мозг и наполнило меня единственным словом.

Как и все важные слова, оно не имело точного перевода. Но есть одно слово, очень близкое по смыслу. Особенно часто его употребляют в условиях сильного социального давления. Скажем, во время важного матча в кикбол между четвертыми классами.