Чтение онлайн

— Повезу я. Посмотрю обстановку. На месте решу: оставлю заместителя или останусь сам.

Про этого человека никто не снял телепередачу и ни слова не написал в газетах. У него не брали интервью, и его мнение об этой войне никто не спрашивал.

Может быть, и правильно делали. Плохое у него было мнение. Такое, что ни в эфир, ни в газетный набор все равно пускать нельзя. По соображениям не только политическим, но и литературным.

А в тот день, когда он доставил погибших товарищей с места бойни в свое расположение, чтобы привести их в порядок перед отправкой домой, слава Богу, что ни одному из «независимых журналистов» не пришла в голову мысль появиться возле этого отряда. Не простили бы ребята ни издевательские репортажи, ни льющиеся непрерывным потоком оскорбления, ни лицемерную маскировку под защиту их же собственных интересов. Эти люди привыкли защищать себя сами. И себя и всю Россию, что стояла у них за спиной. Ограбленную, обманутую, раздираемую в клочья новыми удельными князьками и подготавливаемую к новым переделам и новым грабежам.

С первых дней создания ОМОНов до самой Чечни, существовала традиция: если в каком-то отряде погибал сотрудник, то об этом немедленно узнавали омоновцы всей России. Из самых разных краев и областей шли семье погибшего телеграммы соболезнования и собранные братишками деньги.

Чечня все изменила. Нет, омоновское братство не исчезло. Наоборот, война дала ему новую крепость и закалку. Вот только новости о раненых и погибших друзьях стали почти ежедневными. И почти у каждого отряда прибавилось своих забот о них и об их семьях.

Поэтому, увидев в ГУОШе своего товарища, мрачного, погруженного в собственные мысли, с пустыми, остановившимися глазами, Змей просто подошел к нему, обнял молча. Стиснули в ответ его плечи крепкие руки брата-командира. И сказано все. И понято все.

А потом и этот отряд, и проводивший в последний путь своих солдат батальон ВВ, вместе с другими подразделениями пошли на зачистку, а точнее, на штурм Самашек. И теперь никто не разберет: где правда и в чем правда. Одни будут утверждать, что в селе вообще не было боевиков и что федералы налево и направо убивали только мирных жителей. Другие станут говорить о десятках трупов с оружием, о взятых в плен боевиках и о том, что все рассказы о расстрелах мирных жителей — ложь и провокация. Так и будет каждая сторона стоять на своем, начисто отвергая то, что скажет сторона противная. А точнее, вражеская. Потому что между этими людьми с первых дней войны пропахала страшную межу, протоптала свой черный след Ее Величество Ненависть.

Из горьких раздумий Змея вывел голос Чебана.

— Командир, выключи это говно, а! Тошно смотреть? Вот козлы! Сколько мы здесь, ни разу доброго слова о федералах не слышали. Мы что тут, только ради себя паримся?

— Не смотри, если такой слабонервный. И вообще чего ты на журналистов ополчился? Что с них взять? Это же негры, рабы. Если тебя со службы нагнать, ты хоть в бандиты податься можешь. И возьмут с удовольствием. А им что делать, если хозяин за правду на улицу выставит? Во второй древнейшей, как и в первой: приличные деньги только элитные девочки получают. И мальчики тоже, вроде Доренко. Так что за работу свою они зубами держатся. Да и остальным за свои денежки приходится, как на плантациях, вкалывать. Если бы те, кто нас сюда послал, в самом деле о России думали, и быстро бандоту задавить хотели, то вся пресса уже давно бы целыми днями только о наших подвигах рассказывала, всю страну нам в поддержку поднимала. А если здесь все, как в армейском анекдоте: «Стой там — иди сюда!», то чего уж от журналистов требовать? Люди как люди… Только теперь в придачу к квартирному вопросу еще и денежный обострился.

— К какому квартирному вопросу? — Чебан честно попытался осмыслить последний пассаж командира.

— Ну, ты — папуас!.. — рассмеялся тот. — Булгакова не читал! А не мешало бы. «Белую гвардию», например. О том, что Россия-матушка во время своих революций с преданными ей и своей присяге людьми вытворяет. Или «Мастера и Маргариту» — для души. Кстати, ты у нас с виду — вылитый Коровьев, только пенсне не носишь.

Чебан задумался: обидеться или так оставить это дело. Хрен его знает, что за Коровьев такой. Он пробовал как-то начать эту знаменитую книжку, но с первых страниц чтение не заладилось. Не любил он этих абстракций, фантазий с намеками. Книги должны быть серьезные, о настоящей жизни. А если развлекаловка, то она и должна быть развлекаловкой: боевик, детектив какой-нибудь…

Но тут на экране телевизора возникло нечто, заставившее и Чебана и Змея забыть об их литературных экзерцициях.

— О! Смотрите, смотрите! — хором завопили сразу несколько человек, чуть ли не тыча пальцами в экран телевизора. — Вот он, красавец! Ну, дают! Ну, артисты!

По экрану полз трамвай. Обыкновенный такой, каких в стране тысячи. И все же не зря этот слегка обшарпанный вагон вызвал прилив бурного веселья у прыгающих от восторга по кубрику омоновцев.

Во-первых, ползло это чудо техники не где-нибудь, а в столице Чечни под названием город Грозный. Во-вторых, сопровождалось его перемещение бодрым комментарием диктора, что, мол, жизнь в Чечне налаживается, народ на субботники выходит, улицы прибирает. Первые трамваи пошли…

Если из комендатуры выбираться в город, то от центрального КПП нужно проехать через узенькую улочку частных домов. Улочка эта Т-образно примыкает к широкому проспекту с двумя рядами трамвайных путей. Вот на этом самом пересечении и установила война памятник самой себе. В центре Магадана есть похожий, «Узел истории» называется. Фантазией автора в тот памятник вплетены и жертвы ГУЛАГа, и первооткрыватели Севера и все остальные, кого тяжкая жизнь Колымы в один самородок кровавого, червонного золота сплавила. Но этот — грозненский — и проще и выразительней. Страшной силой и невероятной прихотью взрывной волны две рельсовые нити были не просто разорваны и вскинуты на трехметровую высоту, но и связаны между собой в стальной узел. А их концы вздымались над узлом вверх, как костлявые руки истощенного, умирающего от голода, боли и отчаяния человека.

Вот по таким путям и шел этот трамвай волею людей, заказавших оптимистический сюжет.

Как шел?

Вчера Змей с бойцами заскочил по делу на блокпост к братцам-калининградцам. И застали они интересную картинку. Напротив блока по трамвайному кольцу на тонком стальном тросе БТР таскал видавший виды, но относительно целый вагон. Даже странно было видеть, насколько целый. Все его собратья: и те, что одиноко торчали по всему городу, и те, что грустным стадом столпились в трамвайном парке, были просто изрешечены в ходе боев. Не трамваи, а дуршлаги на колесах.

А этот — уцелел! И даже стекла сохранились. Или вставили их по такому случаю?

Коллеги, посмеиваясь, рассказали, что спектакль этот непонятный длится уже битый час. Оператор-телевизионщик весь извелся, все ему не так: то слишком медленно БТР трамвай тянет, то слишком быстро. То город в кадр не попадает, то трос в кадр залезает. Уже давно бы послали их куда подальше. Да только сопровождали телевизионщиков высокие чины из комендатуры республики. И хотя оставаться на блоке гости с большими звездами не стали, но помогать журналистам и делать все, что те скажут, перед отъездом приказали строго-настрого.

— А на фига им это надо? — поинтересовался Мамочка.

— А хрен их знает, — ответили «янтарные» омоновцы. — Молчат. Может, решили показать, как город раньше жил и что из этого теперь вышло?

Змею долго эту картинку рассматривать некогда было. А потом командирские хлопоты быстро выветрили из головы все загадки, не имеющие прямого отношения к работе отряда. И вот поди ж ты: все само собой разъяснилось.

Значит, налаживается мирная жизнь? Трамваи пошли, говорите? Ай, молодцы!

Но не смех на этот раз всколыхнул грудь командира. А тяжкий вздох. Вздох предчувствия большой беды. Она всегда идет за большой ложью.

Неприятная тишина. Во всем городе — ни выстрела. А пора бы уже: дело к сумеркам. Полчаса, час — и повиснет над Грозным бархатная южная ночь. Да, не дай Бог, еще и с туманом. Тогда и в ночники ничего не разглядишь, до тех пор пока дух какой-нибудь тебе прямо в амбразуру ствол не засунет. Или гранату…

Ну, да ладно. Не впервой. А может, вздремнуть минуток тридцать, пока такое время — ни нашим, ни вашим? За последние сутки часа три всего поспать удалось… Нет, не стоит и затеваться, все равно не дадут. Не одно, так другое… Давненько я гитару не мучил… Иди-ка сюда, милая! Вот черти, растренькали всю. Как играли-то при такой настройке? Первая… вторая… Что-то расчувствовался я сегодня, расслабуха накатила, думать и то лениво, мысли еле ползут, с тормозом… Нечастое дело, прямо скажем. Обычно как: днем по штабам носишься, бумаги пишешь и сдаешь, на совещаниях тихонько в кулак зеваешь. А только засмеркается — тут самая работа пошла, командирский глаз да глаз нужен… Давным-давно, в детстве еще, читал книжку какую-то про войну. И одна фраза из нее в голову врезалась, до сих пор сидит, как вчера прочитанная: «Комбат, не спавший третьи сутки, хрипло кричал в трубку полевого телефона…» Что уж там кричал комбат — забылось. А удивление осталось: как это — не спать трое суток? Это же упасть можно, заснуть где-нибудь прямо на ходу. Незадолго до того, как эта книжка в руки попала, на зимнюю рыбалку с отцом напросился. Кое-как уговорил. Шли двумя «газиками» — шестьдесят девятыми, с полной загрузкой: и рыбаков много, и барахла зимнего вагон. Но убедил взрослых, что смогу прекрасно устроиться в «собачьем ящике» среди спальников и рюкзаков. Много ли пацану места надо? Заехали по льду далеко, в самое устье таежной речки, почти к морю. День отрыбачили, погода — чудо! Майский снег от солнца искрит, как ультрафиолетовая лампа, глаза выжигает. Мужики даже пораздевались, сметанно-белые животы под эту кварцевую установку повыставляли. Тягают форельку азартно, хохочут, недостаток тепла в морозноватом, свежем воздухе с помощью огненной воды компенсируют. Еще и вечером на радостях от удачи рыбацкой и от дня прекрасного так добавили хорошо, что ночью ни один даже от холода не проснулся дров в буржуйку подбросить. На это непьющие пацаны есть… Те дрова, что в зимовье лежали, кончились. Наружу, на морозец ночной выходить надо. Да не тут-то было. Попытался открыть дверь и обомлел: чуть-чуть только дверь подалась. И в щели приоткрывшейся не зимний лес виднеется, а белая стена снега утрамбованного. Засыпало зимовье по самую крышу! Хорошо хоть дверь по северному обычаю на обе стороны открывается, если внутренний порожек сбить. Почти сутки откапывались: сначала зимовье, потом машины. А затем, где с разгону, где с лопатами километров десять пробивались до развилки, по которой лесовозы ходят. И вот когда уж вышли на проторенную дорогу и запрыгали «козлики» бодро по раздолбанной колее, такой сон навалился… Не заметил, как вместо пухового спальника под головой стальной домкрат оказался. Но обнял его, словно подушку, и спал сладко, даже шишек не набил. Мужики долго потом поддразнивали. Но на рыбалку с собой постоянно брать стали, не забыли, как честно трудился по хозяйству, да и на штурме снежной целины от взрослых не отставал.