Чтение онлайн

А тот, кто не понимает, варит суп из петуха, сунутого со всеми перьями в котел.

— Газзали, — продолжает Бурханиддин-махдум, — резко выступил против учения Фараби и Ибн Сины о двойственности истины. Истина может быть только одна!

— А не убил ли Газзали философию, отделив ее от и религии, как убивает порой безрассудный отец сына, жестоко выгнав его из дома? — спросили из толпы студенты медресе, будущие муллы.

— Нет, — ответил Бурханиддин. — Не убил. А даже наоборот, способствовал дальнейшему развитию философия и других наук, потому что, убрав учение о двойственности истины, религии отдал религию, философии — философию. Без всякой путаницы ученые могли теперь заниматься только науками, А Коран, как вы знаете, не препятствует изучению наук: 250 его аятов носят законотворческий характер, 750 — призывают изучать природу.

И не Мухаммад ли сказал: „Стремление к знаниям и наукам — долг каждого мусульманина“. Не Мухаммад ли назвал ученых своими истинными наследниками? Не он ли в третьей суре Корана восхищено провозгласил: „Поистине, в создании небес и земли, и в смене ночи и дня — знамения для обладающего умом, — тем, которые размышляют о сотворении небес и земли. Господи наш!

Не создал ты этого попусту“.

— Воистину тай — поддержала толпа.

‘ — Не он ли сказал в 67-й суре Корана: „Ты не увидишь в творении милосердного никакой несоразмерности., Обрати свой взор: увидишь ли ты расстройство? Потом обрати свой взор дважды: вернется к тебе взор с унижением в утомленный“. — воистину так, — как море, вздохнула толпа.

— Почему Мухаммад беспрестанно призывал нас размышлять над природой? Потому что: „Аллах ничего не изменит в людях, пока они сами не изменят свой внутренний мир“.

— Воистину так, — сказала толпа.

— И еще Мухаммад сказал: „Аллах сотворил людей во мраке, а затем возлил на них частицу своего света“.

Вот в этом то свете и ищите истину, а не в мутном омуте двойственной истины.

Остановимся, читатель.

Рассудим Газзали и Ибн Сину — этих двух гениев.

То, что сделал Газзали в XI веке на Востоке, в XIII в Европе сделал Фома Аквинский, сын графа, из Ландольфа, родственник царской семьи Гогенштауфенов, „Ангельский доктор“, окончивший два университета: Парижский и Кельнский, лучший ученик Альберта Великого фон Больштедта, Когда католическая Европа встала перед необходимостью открыть дверь Аристотелю — не впустить его она уже не могла, как не могла остановить человеческую мысль, — на помощь ей пришел Фома Аквинский. Он очистил Аристотеля от материализма, „христианизировал“ его и такого, выхолощенного, ввел в католицизм. На Востоке первыми открыли Аристотеля… философы, а не богословы, и именно его материализм они вознесли на такую высоту, что об очищении Аристотеля и введении его в ислам нельзя было уже и думать. Единственное, что оставалось, это отделить философию от религиозной ее оболочки, что и сделал Газзали. Кстати, он сказал: „Из числа философствующих мусульман ни один не постиг аристотелевской пауки так глубоко, как эти два мужа — Фараби в Ибн Сина“. Но чтобы победить врага, Газзали должен был знать его оружие. И потому сам так изучил Аристотеля, что ученик Газзали — Ибн аль-Араби, смеясь, сказал: „Учитель вошел в желудок философии, а затем, когда захотел выйти оттуда, уже не смог этого сделать“ — то есть сам стал замечательным философом против своей воли.

Газзали напишет впоследствии прекрасные учебники по логике, метафизике с позиций как раз аристотелизма, и Европа в латинском переводе будет с восхищением их читать, думая, что автор их — философ. (Переводчики опускали предисловие, где говорилось, что Газзали-богослов.)

Фома Аквинский, громя Аристотеля, цитировал… Газзали! Оба они объявили философию служанкой богословия. У Аристотеля четыре этапа познания располагались так: опыт, искусство, мудрость, знание. Фома поменял местами мудрость и знание, причем мудрость назвал иррациональным знанием, то есть религией, — и получилось: опыт, искусство, знание (философия), мудрость (религия), то есть философия — служанка богословия.

Католическая церковь объявила Фому и Газзали святыми. В самой большой церкви Флоренции находится портрет Газзали.

Да, только один Газзали из всех понял истинный смысл учения Фараби и Ибн Сины о двойственности истины, вскрыл противоречие, невольно возникшее в философии Ибн Сины —: соединение естественно-научных принципов и религии, и в этом, несомненно, была огромная заслуга Газзали с исторической точки зрения.

Но не заблуждение Ибн Сины вскрыл Газзали, а его маскировку. Когда в доме было темно, один пришел и зажег свечку. Другой же с рассветом ее погасил… В свете учения Ибн Сины о двойственности истины наука в лоне религии успела встать на ноги и окрепнуть.

— У философии две двери, — продолжает Бурханиддин-махдум обосновывать перед бухарцами обвинение против Ибн Сины. — Одна ведет в теоретические науки» другая — в практические. Ключ для обеих дверей одна и логика — порождение козней Сатаны. Так великий богослов Ибн Таймия сказал: нужна она лишь для того чтобы уничтожить ислам. «Тот, кто занимается логикой, привлекает ересь», кто не знает этих слов Ибн Таймии? Или слова его современника Субки: «Логика чужда исламу, ее надо судить и запретить». Ибн Сина называет логикой науку о достижении истинного выводного знания, когда непознанное познается через познанное. Газзали очень ценил это его определение, досконально изучил логику, чтобы бить врага его же оружием. Проявил необычайное мужество, ибо залезть в логику Ибн Сины все равно, что залезть в пасть дьявола!

Вот, например, одна из основных проблем: соотношение общего и единичного, бога и человека.

— Общему понятию, которое существует только в разуме человека, — говорит Ибн Сина гурганджским ученым, — в действительности НЕ соответствует никакое единичное.

Его внимательно слушают столетний христианин Хаммар — «Сын Кабатчика», Байхаки называет его третьим после Гиппократа и Галена во врачебном искусстве. Рядом Ибн Ирак — племянник хорезм-шаха (убитого отцом сидящего сейчас на троне 22-летнего эмира Мамуна) — второй Птолемей, «воспитатель и учитель Беруни». Тут и Беруни — царь математики и астрономии. И его друг христианин Масихи — «наследник аристотелевской мудрости». Все они, будучи на службе у эмира, «свободны от житейских забот» и составляют прекрасную духовную общину «Уммат ал-илм», собранную гениальным везирем Сухайли.

— Я плохо, наверное, расслышал тебя, — говорит столетний Хаммар. — Ты сказал: «Общему понятию НЕ соответствует в действительности никакое единичное?!»

— Да.

— А знаешь, что делает в таком случае это твое маленькое «НЕ»?

— … убивает бога, — кричит на площади Регистан Бурханиддин-махдум. И я вам докажу это. Бог — общее. Так?

— Так, — отвечают сразу несколько голосов мулл-студентов — первых бунтовщиков в городе. Когда спор касается бога, молчат все, кроме этих студентов.

Единичное — человек, — продолжает Бурханиддин. — Так?

— Так.

— Раз общему в действительности НЕ соответствует никакое единичное, то получается… Ну, — обращается он к пароду, — подумайте сами… что богу не соответствует человек! Так?

— Так… — растерянно произносят даже студенты-бунтари. Такого вывода они не ожидали.

— Значит, и сотворил человека не бог. И раз общее содержится только в разуме человека, то бог всего лишь…

— … чисто логическая абстракция?! — удивляется Ибн Ирак, учитель Беруни, с ужасом рассматривая пришельца на Бухары, взбаламутившего гурганджских ученых.

— А коли человека породила материя, — вступает в разговор Беруни, — и есть только материя…

— … значит, нет никаких ангелов! — кричит в ужасе Хаммар.

— То есть нет личного бессмертия человека?! — восклицает везирь Сухайли.

— Нет, — спокойно отвечает Ибн Сина.