Чтение онлайн

А потом случилось удивительное: из Москвы пришло сообщение, что премию с велеречивым названием «Золотое столетие русской литературы. Век девятнадцатый — веку двадцатому» решили вручить именно Юрию Константиновичу Руничу. Торжественная церемония должна была состояться весной, но небольшая энергичная переписка с секретарем Института истории русского языка, учредителя премии, привела к тому, что первый чек с многообещающей суммой беспрекословно полетел через границы и приземлился в уютной конторе банка «Сосьете женераль», куда — на улицу де Севр, по-русски Фарфоровую — за ним и зашел удивленный поэт.

Нестрашный лабиринт формальностей, и Рунич оказался арендатором двух пустых комнат в трехэтажном домике, выкрашенном в цвет пляжного песка.

Уезжал он из Парижа так же быстро, как недавно из Москвы. Будто наступала минута, когда город выталкивал его, а он просто ловил момент, когда надо очутиться на невидимом трамплине.

— Увидимся на Новый год? Хорошо, не в Париже. Встретимся где-нибудь посередине. В Альпах? В декорациях русской зимы? — в который раз переспрашивал Дмитрий Дмитрич, провожая Рунича на вокзале.

Пиджачок, шарфик, завязанный на шее петлей, газета под мышкой — Пальмин превратился в типичного парижанина так быстро и естественно, что уж и не получалось вспомнить, каким он был в Москве. Там он закутывался то в старый сюртук с чужого плеча, то в балахон санитара, надевая поверх него шубу, да еще его знаменитый на весь город хвост-пальма, перед которым пасовали известные нарядами Маяковский и Евграф Анатольев. В Париже Пальмин на третий день побежал к куаферу, и от воинственного хвоста остались чисто вымытые волосы, едва достигающие плеч. Новая стрижка придавала его лицу выражение «чистого мальчика».

— Значит, я буду телеграфировать вам, Рунич, какой городишко мы захватим тридцать первого декабря. Кстати, я послал Лексу две телеграммы. Как можно пропускать эдакие ассамблеи, а этот ленивец отказывается приезжать! Вот, возьмите, — он протянул Руничу мятую газету. — Очередная хвалебная статья на «Циферблат».

Между тем кондуктор объявил посадку, и они простились.

Лозинский действительно получал от друга депеши и чуть было не соблазнился поездкой. Но — черт! — в отличие от Пальмина, который весело лопотал по-французски и иронично шепелявил по-английски, европейские языки являлись ему лишь как шумовая завеса, а от латыни остались такие же скверные воспоминания, как от возни с лягушками на разделочном столе медицинского факультета.

Он сделал свой выбор. Он не лукавил: его больше интересовало соблазнение тысяч, сотен тысяч обывателей, чем игра в пинг-понг с клоунами. Однажды он именно так и отписал Пальмину в телеграмме — кажется, случилось это в тот день, когда на студию пришла Ведерникова, и вечером он хмуро злился от неотступного требования физической близости с этой тонкокостной неуловимой барышней.

Телеграмма получилась нахальная, но он не стал ничего менять. Такой выдался двусмысленно тихий вечер: с одной стороны, в него целился острый, немигающий взгляд строптивой девчонки, с другой — такая же острая зависть к той шумихе, что происходила вокруг «Циферблата».

Городок Хуан-ле-Пин, где осел Рунич, состоял из пяти улиц и десятка переулков. До средневекового Антиба — чуть больше получаса ходьбы по каменистой тропе вдоль дороги, которая следовала изгибу линии моря.

Совершенное расслабление. Всего неделя — и он перестал сосредоточиваться на чужих текстах, а если и открывал книгу, то размышлял исключительно о строении буквы. Если бы «л» была цветком, в какое слово раскрылись бы ее лепестки? А если редиской? А если рыбой, то на чей крючок попалась бы? В сереющей дали горизонта и в темной зимней воде чудились ему двери, пока закрытые, за которыми, вполне вероятно, жили его собственные слова, превратившиеся в людей, которых связывали сложные отношения друг с другом, с дождем за окном, птицами на подоконнике, потерянными билетами, перепутанными днями, разбитыми стаканами.

Он что-то начинал слышать в голове — разноголосицу, будто читку пьесы или сценария. Может быть, это будет роман в стихах? Почему бы нет? Дождаться тут, за этим столиком, весны, а потом лета. Сбросить плед, который выносил ему каждый день старик бармен, повесить на спинку кресла пальто, пиджак и в полотняной блузе дожидаться жары. Линия, разделяющая море и небо, будет становиться все веселее, а стихи — светлее и ярче.

Иногда мысленно он шел мимо белых домов с синими ставнями в почтовую контору, которая располагалась через две улицы от моря на Мальтийском бульваре, где стояли белый особнячок мэрии и церквушка, сложенная из серых камней и блестящих полосок слюды.

Так же мысленно составлял письма в Москву. Иногда коллеге по перу. Иногда редактору журнала — с несусветным описанием будущей поэмы. Иногда несколько простецких строчек посылал мадемуазель Ведерниковой.

Несколько раз серая тишь воды напомнила ему ее пепельные волосы и хмурый отрешенный взгляд. А ведь еще год назад она писала ему глупенькие девичьи письма. Что там было? Окунуться с головой в рифмы, как в пруд с золотыми рыбками? Хорошо, что не с жареными. Стоять на вершине холма и чувствовать, как стихи поднимают тебя ввысь? Чушь! А потом — раз! — и изменилась. Стала опасной. Девичье взросление? Изменение биологического состава ляжек и плечиков? Кому же она достанется? Поскорей бы мамаша выдала ее замуж. За успешного юриста. Девица успокоилась бы и тогда…

Подошел официант, подхватил со стола опорожненный полулитровый флакон и через мгновение вернулся из глубин ресторана с тем же стеклянным сосудом, снова наполненным розовым вином до тонкого горлышка.

И тогда… — продолжил беседовать сам с собой Рунич, наполнив бокал, — следовало бы выписать злого ангела сюда. Замужем ей быстро наскучит. Ах, какой она, наверное, будет прекрасной любовницей! Неторопливая, задумчивая, можно будет тянуть, тянуть с ней ласку до невыносимой неги. И ее прозрачные глаза, меняющие цвет в зависимости от цвета моря. Прелестная все-таки девчонка может получиться. Что, интересно, она делает сейчас в Москве?

Ветер подхватил салфетку со столика и унес за ограду с облупившейся краской на пустой пляж.

Никаких писем от Рунича Зиночка не получала. Ни одного.

А телеграмма от Пальмина в Хуан-ле-Пин пришла. Он звал на Рождество в горы, в деревеньку Кортина-д’Ампеццо. Потом прилетело письмо с подробностями: собирается компания, негромкая, музыканты, всего трое вокалистов, но обещают петь шепотом. Со странички письма, испещренной рисунками, соскакивали неуемные пальминские клоуны.

На всякий случай Рунич заказал билет на поезд.

Тридцать первого декабря утром подул сильный ветер, поднял снежные тени над землей. Пальминские друзья опаздывали, и он шатался по сугробам один. Ветер стихал, и тогда снег молчал. Почти все местные жители уехали на юг, к морю. Горы, казавшиеся на рекламном фото украшением гигантских шариков мороженого, в действительности выглядели довольно мрачно. Может быть, потому, что солнце почти не показывалось. Канатная дорога, поднимающая лыжников на два километра вверх, к просторной деревянной избе, где можно было насладиться глинтвейном, сегодня не работала. Однако никакого объявления не было — может быть, механик просто ненадолго отошел.