Чтение онлайн

Дмитрий Дмитрич огляделся вокруг — удивительно, что он совсем один посреди этих снежных громадин. Смешная точка в цигейковой шубейке, купленной для поездки.

Подошел смотритель канатной дороги с термосом в руке, из горлышка потянуло резковатым запахом кофе с коньяком.

— Месье хочет подняться? Ветер поутру был сильный, но не опасный. — Механик достал из кармана клетчатый футлярчик, вытащил из него металлический стаканчик, плеснул горячей жидкости из термоса и протянул гостю.

— С удовольствием, если для вас это не будет излишне хлопотным, — ответил Пальмин.

— Отнюдь.

Закряхтел старый двигатель. Скрипнули и закрутились большие колеса, во впадинах их окружностей двинулся толстый намасленный канат. Деревянные кресла, рассчитанные на двух лыжников («Или одного мечтателя», — сказал себе Пальмин), поползли вверх. Здесь, на нижней станции, кавалькада сиденьиц делала круговой разворот и опять плыла вверх — в туман, в невидимую даль. Он пропустил несколько кресел, отметив, что они похожи на скворечники для несусветно крупных птиц. Надо было проявить некоторую спортсменскую ловкость и егозливость, чтобы успеть усесться на деревянные доски, да еще дать возможность механику опустить металлический поручень.

Весело подпрыгнув, Пальмин угнездился в кресле и храбро развернулся, устроившись с ногами, как на диване. Какая красота. Едешь, будто ты забытый между страницами сценария персонаж, никому из фильмовых людей не нужный. Как эта минута понравилась бы Руничу!

Порыв ветра чуть не сбил с него шерстяной колпак.

На маленькую станцию в пятнадцати километрах от Кортина-д’Ампенццо Рунич приехал в шесть часов вечера. Он до сих пор не решил, поедет ли к развеселой пальминской компании. Крошечный деревянный вокзальчик был украшен еловыми ветками с алыми и синими бантами и полон предновогодней суетой. Кого-то встречали, кого-то провожали. Кричали дети. На полу и скамьях громоздились баулы и корзины со снедью. Из буфета сладко пахло корицей, гвоздикой, имбирным тестом.

Кто-то толкнул Рунича, и он чуть не упал в объятия огромной крестьянской тетки, которая сидела на лавке, держа на коленях корзину с жареным гусем.

Поспешно отскочив в сторону, Рунич выбрался наконец на привокзальную площадь, мощенную булыжником.

Напротив красноватым сердоликовым светом горели окна похожей на пряничный домик гостинички с полукруглой надписью «Минутная стрелка». Венок с серебряными колокольчиками висел над входом. В окнах же, казалось, давал представление театр теней. Силуэты без голов, с наполовину срезанными ногами, растопырив руки, в которых угадывались искаженные подсветкой сосуды и блюда причудливых форм и размеров, метались из одного угла в другой.

Готовятся к встрече Нового года — догадался Рунич и, представив чашу с горячим глинтвейном и хорошо проперченную и прожаренную свиную отбивную на глиняной тарелке, решил остановиться, передохнуть, посидеть, глазея на чужой праздник, а часикам к девяти определиться — едет ли он в Котина-д’Ампенццо или ночует здесь. К Новому году он всегда поспеет — пятнадцать километров даже по зимней ночной дороге за полчаса одолеет любое авто. Да и название заведения показалось ему символичным.

Он пересек площадь и распахнул дверь гостинички. Колокольчики звякнули, приглашая его внутрь. Он вошел в залу и огляделся. Стены, обшитые деревянными панелями, были увешаны десятками часовых циферблатов, на которых значилось четверть седьмого.

Подошел хозяин.

— Вы коллекционируете часы? — спросил Рунич, обводя рукой залу.

Хозяин покачал головой:

— Это чтобы посетители не опоздали на поезд. Одни часы могут сломаться, но все — никогда.

— Время — зверь, — пробормотал Рунич по-русски. Он примостился за столиком у окна и, отодвинув клетчатую занавеску, стал глядеть, как по вокзальной площади снуют люди, повозки, извозчики и собаки. Обыденность их хаотического, но в каждом случае целеустремленного движения успокаивала его.

Хозяин принес глинтвейн.

Рунич отхлебнул терпкий напиток, раскусил кусочек яблока и, задохнувшись от горячего горьковатого духа гвоздики, подумал, что вряд ли сегодня тронется в горы.

— Не желаете газету? — раздался голос хозяина. — Только что принесли вечернюю.

Газетный лист лег на стол. Рунич лениво опустил глаза. С фотографии на первой полосе на него смотрело знакомое лицо.

Рунич вскочил.

— Не может быть! — прошептал он побелевшими губами и, упав обратно на лавку, неловко и нелепо скрючился, как будто испытал внезапную и сильную сердечную боль.

В Императорском археологическом обществе Лозинского сразу после новогодних празднований должен был принять хранитель архива. Туда Лозинский и ехал.

Сценарии первых десяти серий детективного фильма были написаны, однако что-то в них было не так, ускользало нечто важное — но что? К тому же Лозинский был недоволен малым количеством деталей: «Погуще бы сделать предметную среду», как говорил оператор Андрей Гесс. «Надо бы в кадр натащить специальных тяпок, лопат, неплохо бы выглядели, — глухим голосом наставлял Гесс, — гигантские сверла». «Сверла, которые уходят в раскоп на несколько метров, а возвращаются, обмотанные косицами древних цариц», — развеселился Лозинский.

Он давал третий круг по кварталу в поисках Глинищевского переулка, но это нисколько его не раздражало. В последнее время он почувствовал себя уверенней. То ли потому, что окончательно определился со своим предназначением. Или, как на человека упрямого, на него положительно повлияла парижская история с «Безумным циферблатом»: да, фильма имела успех — об этом написал даже московский журнал «Синемир» — и зависть, острая, пожирающая, отчасти родственная неутоленному желанию или запрещенному влечению, разбудила в нем новые силы.

Планы выстроились в голове шеренгами. Он понял, как воевать с миром. Да, он стал злее с окружающими, но что делать?

Археологическое общество располагалось в небольшом особнячке. Кстати, от этого наконец найденного Глинищевского до конторы Студенкина — рукой подать. До встречи еще около часа — и Лозинский решил заглянуть к продюсеру. Надо было решить несколько вопросов, связанных со строительством павильона.

Он прошел по коридору, интерьер которого говорил о том, что студия Студенкина явно переживает расцвет. Кресла красного бархата. Фортепиано. Самовар с ожерельем бубликов.

Пожилая секретарша — супруга Студенкина — последовательно отвадила от мужа молодых вертихвосток — улыбнулась ему и жестом предложила подождать в мягком кресле.

Лозинский кивнул, но садиться не стал.

Дверь в кабинет Студенкина открылась, и в приемную, весело потирая руки, вышел невысокий бородач рыжеватого окраса. Он заразительно улыбнулся, хозяйским глазом окинул приемную, будто намерен был тут расположиться, оторвал баранку от связки и с коллегиальным задором подмигнул Лозинскому: дескать, дальше вместе, в одной лодке.