Чтение онлайн

— Надо бы послать за врачом, — сказал он Лозинскому.

Тот кивнул, но началась съемка, все забегали, у Гесса в камере полетел какой-то винтик, и целая сцена оказалась загубленной.

Ида безучастно сидела в стороне — сегодня у нее эпизодов не было — и пила настойку, которую оставил ей Феодориди. К вечеру ей стало лучше.

Наконец подул ветер. Бакинский норд.

В середине ночи все очнулись от дикого рева.

Ида сквозь сон подумала, что Лозинский с Гессом придумали ночную съемку и созывают народ своей знаменитой сиреной. Гесс подумал, что из пустыни к ним пришел муэдзин, взял режиссерский рупор и голосом адовой птицы запел утреннюю молитву.

— Землетрясение! — закричал Лозинский. — Что делать?

Впервые за последние недели он крепко спал и теперь, проснувшись, барахтался в кровати как малый ребенок.

По комнате гулял сквозняк, поднимая пыль с земляного пола, устланного коврами.

Разбились стекла.

Дверь не открывалась — как будто снаружи ее придавил великан, который тяжело дышал, сморкался, швырял камни. Так казалось Иде.

Вместе с Лозинским она навалилась на дверь — звякнули петли, дверь поддалась и через мгновение исчезла в темноте. Ее унесло в мгновение ока.

Около декорации таверны поблескивал раскачивающийся огонек. В его неверном свете было видно несколько фигур, которые ползком передвигались по земле.

Ида шагнула в проем стены, откуда вырвало дверь, но порыв ветра отбросил ее обратно, и она едва не разбила лицо, ударившись о кресло.

Рычащую, визжащую темноту прорезали четыре луча — включили фары грузовые машины, которые стояли неподалеку, прикрепленные тросами к каменным глыбам. Мощные автомобили дрожали и вибрировали.

— Лозинский, где вы? — Нахимзон пытался перекричать скрежет и вой стихии. — Разбило декорации баркаса! Доски несет к берегу! Всем укрыться в домах! — Свет в окнах то вспыхивал, то гас, то снова загорался на мгновение, освещая испуганные, растерянные лица.

Рассвет наступил внезапно — будто порыв ветра вырвал солнечный свет из бушующего моря.

Ветер был холодный, злой, и при свете дня шторм выглядел еще страшнее, чем ночью. Волны стали желтые на макушке, впадины их почернели и мрачно сверкали на солнце. Водяная пыль сбивалась в десятиметровые вьюны, которые неслись в сторону берега пугающими стаями.

Съемочный люд затих. Смельчаки перебирались из домика в домик с помощью толстого каната, который перекидывали через песок и крепили за специальные медные крюки, вбитые в землю около каждой глиняной хибары. И обсуждали, снес ли ветер с лица земли кочевничий табун, к которому примкнул сценарист. «Сбежавший сценарист», как теперь называли Грина. И как скоро будут называть его газеты.

К утру третьего дня ветер сник. Или ушел гулять в пустыню, поднимая на ходу красный дым маковых лепестков. Таверну полностью разнесло. Катерок, на котором устраивали вылазки в море и катания на досках по воде, исчез. На камнях лежали выброшенные из моря разнокалиберные рыбы.

Глядя на немигающий глаз рыбы, Ида поморщилась. Голова у нее гудела — была повышена температура. Инфлюэнца поплясывала почти как бакинский норд: то чуть ли не пузырями шли сопли — и вдруг высыхали, то пропадал голос, то начинал бить кашель. Потом наступало улучшение — на час, на два, — возникала легкая эйфория: казалось, что организм очистился, выздоровел, осмелел, хотелось пробежать босиком вдоль кромки воды, защекотать упрямца Лозинского. Но силы так же неожиданно, как появлялись, исчезали.

Феодориди приводил старушку, закутанную в черное. Сквозь сетку на лице только мерцали зеленые глаза да мелькнул такого же цвета изумруд на старческом крючковатом пальце, когда знахарка легкими движениями гладила Идины руки.

Старушка цокала языком, что-то тихо плела Феодориди, а уходя, неожиданно запела низким грудным голосом — совершенно молодым, — увидев на стене фотоснимок, на котором Ида и Лекс шли, обнявшись, вдоль пляжа — оба в полотняных костюмах, расстегнутых почти до пояса. Лекс обожал это фото и всюду таскал с собой.

Старушка оставила настойку на лекарственной смоле ферулы — того самого гигантского растения-зонтика. И Ида вроде бы порозовела.

На следующий день ветер снова разгулялся и к одиннадцати утра уже поднимал песочную пыль на несколько метров ввысь. Однако съемку решили не отменять — от Ожогина уже пришло несколько телеграмм, в которых он требовал отзыва группы в Ялту: бюджет на апшеронское содержание вышел.

Первые две телеграммы Лозинский скрыл от Нахимзона. Впрочем, оставалось снять всего один эпизод, собственно, из-за которого и торчали на жаре лишние две недели: попытка убийства героини в штормовых волнах.

В тот день Ида чувствовала себя на удивление хорошо.

Небольшая заводь между двумя камнями, уходившими в море, все эти недели выглядела миленьким бассейном: прозрачная вода, дно, кажется, совсем близко от поверхности воды, солнечные лучи преломляются в веселые стрелки, которые гоняются за мелкими рыбешками, отмечают их солнечными зайчиками и тают в легком покачивании воды. Было решено построить между камнями лебедку и прикрепить к веревке спасательный круг. Даже если будут волны — опасности ждать неоткуда.

Но к полудню волны взбесились и понесли на мягкий песок камни.

Ида подошла к краю каменистого выступа.

Гесс, глядя на нее, недовольно щурился.

Вдруг раздался визгливый крик Нахимзона:

— Я запрещаю госпоже Верде приближаться к воде!

Лекс оглянулся и посмотрел на него с недоумением.

— Я, Алексей Всеволодович, несу за нее ответственность, и если будут нанесены увечья, кто, позвольте спросить, будет отвечать перед продюсером? Что хотите делайте, но!..

Ида вопросительно посмотрела на мужа.

Лозинский побелел от злости. Дернулся вправо, влево, сжал кулаки и, подхватив рупор, заорал:

— Господин Нахимзон, это вы делайте, что хотите! Мы ждали ветра битых две недели! Без этой сцены фильмы не будет! Я… Я… Я вам гарантирую такой скандал!..

Нахимзон выругался, развернулся и быстрым шагом ушел с площадки.

Лезть в бушующие волны казалось Иде бредом. Но разве мало было бреда в течение последних трех недель?

Забегали помощники. В воду бросили канат, за который она могла бы держаться.