Чтение онлайн

Лозинский действительно держал в руках недельной давности номер «Московского наблюдателя». На второй странице, сразу под дачными объявлениями, красовался набранный крупным шрифтом заголовок: «Записки человека в куфие». Автор — Александр Грин. Новость номер один на целую неделю! «Известный писатель, автор сценария фильмы, которую почтила своим светом Ида Верде, оставил съемочную группу ради лагеря кочевников племени Керим-Бегли! Английский журналист Скотт Корбен встретил его в пустыне и смог передать в газету письмо! Получит ли Грин аудиенцию у шаха? Что все это значит?!» — бесновался безвестный писака. Однако что все это значит действительно?

На следующем полустанке Лозинский запросил еще газет. Вот уже и рисунки: характерное вытянутое злое лицо Грина, одетого в белую тунику и в куфие на голове. Что ж, для фильма эта диковатая история — большая реклама. Можно собрать в Ялте пресс-коктейль. Впрочем, не много ли для одного фильма — вот в чем вопрос. И как будет чувствовать себя Ида…

А она слышит голос Лозинского, но разобрать, что он говорит, не получается. Ах да: Батум… Батум… три дня в Батуме… шторм… пароход никак не придет… Но что ей за дело! Ее качает, качает, качает… Зря они думают, что ей плохо. Ей совсем не плохо. Только бы дали немного воздуха, и было бы совсем хорошо. Одеяло давит на грудь. Как жарко дышать! Они что, затопили печку? Какие глупости! Ведь сейчас лето! И что это с лицом? Оно все липкое, гадкое! Где розовая вода? Она хочет умыться розовой водой! А-а… вот так… так лучше. Какой приятный ветерок. Как освежает! Пахнет морем. Морем? Они уже плывут? Чайки вьются над палубой. Выпрашивают корм. Она никогда не любила чаек. Как противно они кричат! Домой, домой, домой…

Когда в Ялте сходили на берег, Лозинский снова заметил ту странную девушку, что накануне видел на палубе. Он на минуту отлучился из каюты, чтобы глотнуть свежего воздуха, и вдруг — что за нелепость? Он даже вздрогнул. У поручня спиной к нему стояла… Ида. Ее излюбленная поза: одна рука упирается в бок, другая закинута за голову, придерживает шляпу. Тело слегка отклонено назад. Голова запрокинута. Пепельные волосы мелкими змейками льнут к шее и плечам.

Он закрыл глаза, надеясь, что видение растает — в противном случае он действительно сошел с ума и доктора нужны ему в той же степени, что и Иде! — а когда открыл, девушка стояла к нему лицом.

Вздох облегчения вырвался из его груди. Да, похожа. Но не Ида. Вероятно, насмотревшись фильм, копирует Идины знаменитые позы. Все они копируют…

Спускаясь по трапу на землю, он еще раз кинул взгляд на девчушку. Та стояла возле извозчика. «В „Новый Парадиз“, пожалуйста», — донес ветер ее слова. Лозинский усмехнулся. Все копируют, и все хотят в «Новый Парадиз». Дурочки. Не понимают, что Ида Верде — это не пепельные волосы, и не знаменитые позы, и даже не льдистый отрешенный взгляд. Ида Верде — это… это… это то, что сводит с ума и не дается в руки. Для каждого это — свое. Но как удается Иде удовлетворять всеобщую страсть сходить с ума по тому, что не дается в руки? Тайна.

Он отвернулся и тут же забыл о провинциальной глупышке. Карета «Скорой помощи» ждала их на пристани. Ида уже лежала внутри.

Он вскочил на сиденье рядом с шофером, и, взлетая на ялтинских взгорках, они помчались домой.

Ну, слава богу! Ялта вылечит. Целебный воздух — все так говорят. Вот и Великий Драматург, страдавший болезнью легких, когда-то купил здесь дачку, на которой сейчас живут Ожогин и Ленни Оффеншталь. Ялта вылечит, вылечит, вылечит… Надо только повторять это как заклинание. И еще — не мешкая собрать консилиум. Если понадобится, выписать врачей из обеих столиц.

Через несколько дней Лозинский встретил у ворот студии Ожогина.

— А я как раз шел к вам, Александр Федорович, — сказал Лозинский, протягивая Ожогину руку. — Может быть, пройдемся?

Ожогин молча кивнул, и они пошли по широкой, усыпанной красным песком аллее к рощице пиний. Ожогин шел неторопливо, попыхивая сигарой. Лозинский искоса поглядывал на него. Разговора с владельцем «Нового Парадиза» он ждал с тех пор, как они с Идой вернулись в Ялту. Ждал и боялся. Сроки съемок давно вышли — и не только апшеронской экспедиции. Весь материал будущей фильмы уже должен был лежать в монтажной. Истраченные деньги в несколько раз превышали выделенный бюджет. Ожогин, полагал Лозинский, вправе прервать контракт без объяснений и выставить ему, Лозинскому, неустойку. И это их первая попытка совместной работы! Первый блин…

Однако дни шли, а Ожогин молчал. К себе не вызывал. Адвокатов не присылал. Лишь его жена, Ленни, пару раз заходила навестить Иду. Приносила фрукты и цветы.

Но вчера обстоятельства изменились, и Лозинский сам приехал на студию, чтобы встретиться с Ожогиным.

— Как здоровье мадемуазель Верде? — наконец спросил Ожогин.

— Об этом я и хотел говорить с вами, Александр Федорович, — Лозинский умолк на несколько мгновений, собираясь с мыслями. — Вчера был консилиум… — видно было, что слова даются ему с трудом. — Да, консилиум… Воспаление запущено. Мы думали, Ида отлежится дома, но врачи считают, что нужно ехать в горы, в Швейцарию.

— Надолго? — коротко спросил Ожогин.

— Честно? Не знаю. Но я могу пока снимать сцены, где Ида не занята, чтобы не простаивать, — заторопился Лозинский.

— Что ж… — Ожогин раскурил новую сигару. — Если надо ехать — надо ехать. Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо, Александр Федорович, спасибо! — Лозинский отчаянно тряс руку Ожогина.

Обратно к авто, ждущему его у ворот, он бежал прежним размашистым легким шагом, будто сбросил несколько лет.

Ожогин задумчиво смотрел ему вслед. Да, за последнее время красавчик Лозинский основательно сник. Потух. Даже перестал собой любоваться.

Ожогин недолюбливал парочку Лозинский — Верде. Холеные, холодные, надменные. И при других обстоятельствах давно разорвал бы с ними контракт. Но… здоровье есть здоровье. Ленни несколько раз заезжала к ним и говорила, что Ида очень плоха.

Ожогин вздохнул.

Что же будет с фильмой? Столько денег потрачено. И перетрачено. Надо поднять счета.

Он двинулся к конторе.

Примчавшись домой, Лозинский взбежал на террасу, где в шезлонге, укутанная в одеяла, лежала на солнышке Ида. Рядом на столике толпились склянки и пузырьки с микстурами.

Горничная, сидевшая подле Иды, что-то тихо читала ей вслух.

Ида лежала с закрытыми глазами. Лицо ее было так бледно, что казалось обсыпанным киношной пудрой. Даже не лицо — личико. За недели болезни оно осунулось, опало, выявив неожиданно детские черты и детские же растерянность и беззащитность.

У Лозинского сжалось сердце, когда он подошел к этой обездвиженной, ослабевшей полуженщине-полудевочке, похожей на загнанного зверька. Он уже привык к тому, как она выглядит, но сейчас, после поездки на студию, после солнца, зелени, всплеска ярких цветов, после того как сильные загорелые люди крепко пожимали ему руку и уносились прочь по своим неотложным делам, после мгновенного и болезненного прикосновения к этой, казалось, навсегда забытой здоровой жизни, вид Иды, свинцовые полукружья под мертвенно-бледными веками, выступившие скулы особенно поразили его.

Он кашлянул, расправил плечи и попытался улыбнуться оживленной деланой улыбкой.

Горничная бесшумно удалилась.

Лозинский уселся рядом с креслом Иды.

Он молча глядел на нее. Она не открывала глаз. Он долго сидел, чувствуя странный покой во всех членах, как будто утихли грозовые ветры и на землю опустился тихий задумчивый вечер. Это состояние последние дни он испытывал каждый раз, оставаясь с Идой наедине. Ему было хорошо, и он старался каждый раз длить и длить это умиротворенное полузабытье, граничащее со счастьем. Она была… нет, не то чтобы в его власти. Просто — покорна. И эта ее покорность давала ему ощущение той спокойной мужской значимости, которое Ида в обычной жизни сбивала двумя-тремя острыми словечками, произнесенными ироническим тоном, как двумя пальцами сбивают волос с рукава пиджака. Может быть, и консилиум он не собрал сразу, как намеревался по приезде — все тянул и тянул до тех пор, когда тянуть дальше означало убить Иду, — потому что хотел сполна насладиться этим ощущением?