Чтение онлайн

Завидев Иду, Рунич легко встал.

У портье Ида оставила записку доктору Ломону.

Они вышли из гостиницы и по каменному тротуару пошли вниз, через розарий, к небольшому озеру, за которым начиналась единственная улочка Сэнт-Буше.

Рунич заговорил о том, что французские деревенские дома, сложенные из серых слюдяных камней, напоминают ему скелеты древних огромных моллюсков — сотни лет назад их обжили и превратили в жилища.

— Какое прекрасное сравнение, Юрий Константинович, — отозвалась Ида.

— Вам нравится? Ну и хорошо. А какова апшеронская пустыня? — Он и спрашивал, и почему-то избегал какого бы то ни было упоминания о синематографе. Как будто она разболелась, к примеру, после исследовательской экспедиции, а не оттого, что подставляла свое знаменитое лицо свету юпитеров и кинокамере.

— Сиротская пустыня… Нет, конечно, не сиротская, а эфемеровая. Едва не свела нас с ума. Я придумала там историю… — Ида запнулась: слишком уж разоткровенничалась она с Руничем. Почему вдруг? Но не могла остановиться. — Попробую рассказать. Там бродят стаи женщин, полностью задрапированных в темные одеяния — только прорези для глаз оставляют. И я подумала: а что, если героиня фильмы прячется от преследования под такое покрывало, а потом зрители ее теряют. В буквальном смысле слова! Понимаете, на экране множество разных женщин в никабах и паранджах, и невозможно понять, кто из них героиня. Та, что спешит вниз по улице, или та, что в спешке закрывает окно.

— Да вы, Зинаида Владимировна, настоящий драматург, — откликнулся Рунич. — Вот уж не подозревал!

«Ах вот наконец и старый добрый Рунич — едкий и самовлюбленный!» — пронеслось в голове у Иды.

А он уже рассказывал — врал, конечно, — про замысел поэмы, «очень простой, почти с детективным сюжетом», про призрак — душу случайно погибшего инженера, который следит, чтобы все было в порядке у его невесты. Она живет в его старой квартире, где все ломается: бьется люстра, перестает течь вода, барахлит газовая горелка, — и он должен напряжением воли ей помогать, спасать.

— Или наоборот — может быть, он на самом деле хочет добиться, чтобы невеста поскорее с ним соединилась, а она уворачивается, вызывает газовщика, электрического мастера, — продолжал Рунич.

Ида удивленно подняла брови — история, однако, горькая и, в сущности, сумасшедшая, — но промолчала.

Рассказывая, Рунич смотрел в сторону и иногда выписывал в воздухе рукой пантомиму: вкручивал перегоревшую лампочку, зажигал спичку.

И сквозь сереющий воздух Ида видела всю историю. Господи, как ясно и смело он мыслит. Как легко его понимать. Остановись, душенька, — ты сейчас опять в него влюбишься. И теперь уж не для шика, как в детстве — чтобы похвастаться перед университетскими подругами. Может быть, когда она была девчонкой, именно это ее и манило? А совсем не мода на известного поэта, которого надо во что бы то ни стало соблазнить?

Ей хотелось говорить с ним обо всем: о сменяющих друг друга смыслах, о сюжетах, тени которых мелькают у нее в голове, о Лозинском, с которым шикарно пройтись по «Новому Парадизу» и заставить глазеть ротозеев, но на самом деле он — «человек зеркал», и часто рядом с ним у нее случаются приступы невыносимой клаустрофобии.

— Такое новое словечко — клаустрофобия? Вы слышали о нем, Рунич? — спросила она вдруг.

Он кивнул и взялся рассказывать про дирижабль.

А Ида подумала, что ей хочется поговорить с ним о болезни, которая поселилась в ее теле, как живое неуловимое существо — со своими планами, идеями — и о которой она боялась говорить с кем бы то ни было.

Они уже подходили к маленькой круглой площади, в центре которой стояла невысокая стела в память о погибших в Великой войне, украшенная неизменной алой розой. Деревянные ставни лавки зеленщика, откуда горничная каждый день приносила ей малину, были закрыты. Ангел простер над городком оба крыла.

Она споткнулась и оперлась о руку Рунича. И было приятно коснуться его прохладной, слегка морщинистой кожи.

Пробежались — как быстрым дождем — по вопросам о жизни.

Значит, он за эти годы ни разу в Россию не возвращался? Да, так получилось. Премия, полученная при содействии, кстати, вашей матушки — надеюсь, здоровье ее в порядке, — давно иссякла. А стихи? Стихи по большей части прячутся. Появляются, но в масках обывателей, если вы понимаете, что я имею в виду — подделки. Понимаю. Но пишу книжки о живописи — там, где я живу, обретается несколько русских художников. Где же это? В городке Хуан-ле-Пин, пять яхт, две улицы, пять домов.

И ни одного вопроса про ее карьеру, про Иду Верде, про «Сияющее лицо незнакомки» и «Грезы в полдень», впрочем, здесь русские фильмы, наверное, не особенно показывают. А в его ле-Пине вряд ли есть павильон синетеатра. Надменный Рунич!

— А как вам понравится кошмар в последнюю мою ночь на Апшероне — я вела вдоль набережной на поводке черепаху! — Ида сама повернула разговор от частных вопросов-ответов к светской болтовне. — Эдакая дама с рептилией вместо собачки. Давайте присядем. Кажется, я уже устала — не хочу доводить до момента, когда буду валяться в кресле, как тряпочка, и придется звать доктора Ломона. — Она направилась в сторону застекленной веранды.

Внутри провальсировала пара — от одной стены ресторации к другой. И оба — Рунич и Ида — одновременно вспомнили встречу около аквариума в новом московском зоосаде, когда он только открылся.

— Где сядем? Может быть, в углу на диване будет теплее? Там, кажется, камин? — хлопотал Рунич, что было так не похоже на него прежнего. Он играл, сам толком не понимая во что. Зачем-то эта красавица, мало похожая на неуклюжую в своей надменности глупышку, которая донимала его в далекой Москве, с ним откровенничает. Зовет разделить ее слоистый, запутанный мир. Теперь уж да, очень интересная особа, очень. — Я хотел вам предложить отправиться в трактирчик чуть выше в горах. Его держит то ли венгерка, то ли полька, встречает клиентов босиком и объявляет, что если хлопнуть, как она выражается, рюмку водки, то в супе зажигаются огни!

— Да вы сами это придумали, Рунич, про огни в супе, — откликнулась Ида.

Она почувствовала, что немного вспотела, и не знала, расстегнуть ли блузку и, запросто попросив официанта принести салфетку, вытереть шею — Ломон велел ей поступать именно так, если ее настигнет болезненная потливость. Ни за что не переохлаждаться!

— Предположим, сам. Но не хотел выглядеть совсем уж хвастунишкой, — рассмеялся Рунич. — Месье, — остановил он проплывающего мимо юношу с подносом. — Вы не принесете нам еще несколько салфеток? — Официант кивнул, а Ида с благодарностью посмотрела на спутника.

— У меня даже нет сил идти в дамскую комнату. Простите, но я должна расстегнуть несколько пуговиц и промокнуть шею. Иначе потом опять не засну от кашля — хватает малейшего дуновения.

— Я, как вы понимаете, только «за». При каких еще обстоятельствах я смогу увидеть, как вы расстегиваете верхние пуговицы… — проговорил Рунич, рассматривая этикетку на бутылке вина, которую принес гарсон.

— Тогда подвиньтесь и сядьте так, чтобы этого не видела вся зала, — рассмеялась Ида.

Ужин был прекрасен, и прекрасна их болтовня: слова, смыслы, строчки, рифмы, сны, цитаты — все мешалось, летело, шипело, таяло. Только о синематографе они так ни разу и не заговорили. Ни о ее ролях, ни о Лозинском, ни о Пальмине, ни о «Чарльстоне на циферблате». Это как будто стало обоюдным решением, мгновенно принятым, когда они встретились.

Ей пора было возвращаться.

Три бокала красного вина развязали язык, раздвинули занавес фантазии, но пока ее вел инстинкт самосохранения. В спальню, в пижаму, в кровать. Утром ингаляции, грязевая ванна. Только не пытка разрывающего кашля, не пожирающая топка лихорадки, не кошмары, которые лишь недавно прекратились.

— Надо попросить позвонить в отель, чтобы принесли шубу. Вечером мне без нее нельзя, — сказала она Руничу, отодвигая бокал с недопитым вином, бархатным, обволакивающим горло.