Чтение онлайн

Вдруг на отвесном склоне, что вертикальным занавесом располагался в глубине кадра — выше горизонтали, по которой, увязая в снегу, бежала сейчас Ида, — он увидел черную точку. Ранка в белом покрывале снега. Ранка стала расползаться. Неостановима.

И он понял…

— Ида! Назад! Все к деревьям! Держитесь за деревья! — закричал Гесс.

Лавина! Тронулась лавина.

Мгновенный ужас заставил его видеть происходящее в замедленном режиме. На самом деле снежная волна мчалась со скоростью океанской.

«Вот откуда был свист», — пронеслось в голове у Гесса.

От вселенского грохота, вдруг заполнившего весь пейзаж, отделялся звук, казавшийся теперь совершенно кукольным: все еще работающая камера стрекотала, как детская игрушка. Еще полминуты — пленка закончилась, — и камера закрутилась вхолостую.

Гесс оцепенел. Линия горы, где две минуты назад кривлялась актерская фигурка, была чиста. Пуста. Лавина промчалась по склону, и тонны снега рухнули в ущелье. Люди, толпившиеся у съемочных палаток под склоном, успели лишь вскочить и — застыли в ужасе и инстинктивном облегчении: снежное чудовище отвернулось от них.

Лозинский не замечал, как его рука мнет шерсть пальто с левой стороны, возле онемевшего сердца.

Ему казалось, что сквозь колкий снег, град, зло бьющий по лицу, не давая открыть глаза, не давая смотреть — и понять, что произошло, — он видит на фоне горного склона крупный план Идиных прозрачных глаз.

Еще в начале их работы над фильмой она, выхватывая пальцами льдинки из треугольного бокальчика с коктейлем, предлагала ему сделать такой спецэффект: взгляд громадины горного хребта. «Это же легко делается наложением кадров! Помнишь мои глазища, которые подставили рыси в „Чарльстоне на циферблате“?»

Слишком великолепно. Слишком много слез в зале.

«Значит, Иды Верде больше не будет?» — спросил себя Лозинский.

Ему показалось, что он стал бесплотным, и на несколько минут он потерял сознание.

Луи Майер, глава всевластной голливудской студии MGM, заканчивал обед. И официанты, и шеф-повар были в ужасе — Майеру не понравилось практически ничего из того, что было на тарелке. Они знали это обиженное выражение лица голливудского могула. Сейчас на нем было написано: спаржа водянистая, стейк пережаренный, горчица слишком сладкая.

Майер впадал в дурное настроение каждый раз, когда ему не нравились решения, которые он уже принял. Зачем он согласился предоставить один из своих кинотеатров на Сансет-бульваре под премьеру сюрреалистического творения двух молодых испанцев — «Андалузская сука»!

Майер хмурился.

Фильма, судя по всему, полна скабрезностей, неприличностей — пуритане опять устроят скандал, заморские гости начнут соблазнять местных режиссеров своими гадкими измышлениями, а тех только помани. Ни за что не согласился бы, но его просила Мирна Лой, три фильмы с ней сейчас у него в производстве, а она познакомилась в Париже с этими проходимцами и, видите ли, «очарована сюрреализмом».

Майер бросил на тарелку зубочистку и махнул рукой: из-за одной колонны выскочил официант, из-за другой — секретарь Майера.

— Ну? — отрывисто спросил Майер.

— Говорят, на первом показе «Андалузской суки» в Париже у одной зрительницы случился выкидыш, — бойко затарабанил секретарь, листая свои бумажки. — Однако…

— Да что ж это такое! — Майер стукнул кулаком по столу так, что подскочили кофейные чашки. — Я-то тут при чем?! Почему заранее не сообщил?!

— Однако французская пресса пишет, что от вертячки господина Бастера Китона на экране иным зрительницам тоже нездоровится. Есть описание нарядов дам, пришедших на премьеру. Представляете: замечена говорящая шляпа! Боже, как я хотел бы это увидеть своими глазами!

— Пусть хоть поющие галстуки! Но если появятся дамы в дезабилье, я самолично вызову полицию. Нет, пожалуй, я вызову ее заранее. И кто же финансировал это баловство?

— Господин Бунюэль выпросил деньги у своей мамаши и едва не спустил их в кабачках. Говорят, что это художник будущего! Он и мсье Дали. Их фильма раздвигает границы сознания. Лезвие бритвы вонзается в человеческий зрачок! Критики пишут, что это отзвуки Великой войны.

— Еще один восторженный всхлип — и ты уволен.

— Но, господин Майер!

Вечер, однако, начинался вполне чинно. Голливудская публика оказалась любопытной — фраки, струящиеся платья быстро заполняли фойе кинотеатра «Лючия», над входом в который едко улыбались медные головы двух дервишей: здание построил в начале века один австриец и первый владелец проводил тут сеансы месмеризма.

В фойе был устроен вернисаж фотографий. Обитатели черно-белых четырехугольников бесновались от веселья, бушевавшего в глубине кадров — сложно было понять причину их ажиотажа, но ясно, что происходило нечто удивительное. Потом шли изображения разных часовых механизмов — циферблаты, винтики, зубчики, с которыми мирно сосуществовали чьи-то глаза, носы и уши.

— Вау! Часовая стрелка вместо языка! Как мило! — воскликнула шикарная брюнетка.

— И зубы — шестеренки, милая, — отозвался ее спутник, невысокого роста толстяк, известный комик. — Мне такие весьма пригодились бы, чтобы вчера вечером расправиться в ресторане с отбивной, а заодно и с поваром.

— Прелестно! И что же, икра настоящая?

— Да-да-да, — пропела, проплывая мимо, блондинка с алой розой в волосах.

— Официант, дайте-ка сюда весь аквариум!

Высокий иностранец, похожий на арабского скакуна, наклонился к уху глуховатого приятеля:

— Зря отменили идею лука и стрел — как бы сейчас удивился молодчик, если бы вдоль его носа просквозила стрела. Смерть художественным плебеям!

— Это и есть Сальвадор Дали? — кивала в его сторону блондинка.

— И это все ожидает нас в фильме? — ни к кому не обращаясь, произнес мужчина с набриолиненной челкой, указывая на фотографии.

— О, нэт-нэт, — отвечал набриолиненному красавцу полный иностранец в феске. — Фотографическая панорама посвящена их учителю и кумиру — русскому художнику и режиссеру Дмитрию Пальмину. Он погиб на сегодняшний момэнт. Пять лэт назад. Талант сымфонический, а смэрть нэлэпая — вывалился из крэсла альпийской канатной дороги. Я тоже русский, разрешите прэдставиться — Евграф Анатольев, продюсэр. Фотоснимки прэдоставлены мною. Это целая, знаете ли, исторыя. — Анатольев, беспощадно коверкая английский язык, хотел было рассказать о том, как не поленился объехать дачное селение, где стоит домик Пальмина, нашел нескольких фотолюбителей и за бесценок, а то и обещание государственной благодарности, собрал фотографии.

Но красавец — Дуглас Макс, звезда «Ночи галлюцинаций» и «Женщины, забытой Богом» — уже удалялся, высокомерно покачивая головой.

Официанты фланировали с подносами, уставленными заиндевевшими стопочками с русской водкой.

Анатольев предполагал, что Юрий Рунич, унаследовавший авторские права на «Безумный циферблат», привезет фильмовые пленки из Франции, но тот в последний момент отказался приехать, между тем как Анатольев уже приволок через океан два бочонка черной икры и во время путешествия самолично следил, чтобы вокруг них меняли пластины льда.