Чтение онлайн

– Что значит сложно понять? Есть эксперты, которые точно дадут ответ!.

Его лицемерие меня поразило. Я сказал, как есть о том, что все эти эксперты делают такие субъективные выводы, которые им скажет следствие, а докопаться и найти экстремизм можно при желании вообще в чем угодно. Этот сотрудник не нашел что мне ответить, но в диалог вошел другой, сидящий в углу кабинета:

– На самом деле это не так, никто не решится дать ложную экспертизу. Все знают об уголовной ответственности, об ущербе для репутации, поэтому почти всегда эксперты проводят непредвзятое исследование – сказал он.

Этот сотрудник говорил уже не так вызывающе и уверенно. Было очевидно, что он сам в это не верит, а лишь пробует внушить себе мысль, будто делает правильное дело.

– Да все понимают, что все эти выводы экспертов высосаны из пальца, об этом скажет не то, что независимая экспертиза, а просто любой здравомыслящий, сторонний наблюдатель. – ответил я.

Этого сотрудника я знал. Ему было лет тридцать. В социальной сети «Вконтакте» его звали «Рома Корень». Однажды он прикинулся обычным человеком, разделяющим наши идеи. Он написал на наш организационный аккаунт, сказал, что хочет посетить рейд проекта «Цитадель». Мы добавили его в чат оповещений и позвали на рейд. Во время рейда он стоял в сторонке и молчал. Когда после рейда ему написали сообщение о его впечатлениях от рейда, он ответил так «Было здорово». Но я ожидал что-то вроде «Белого вагона». Для справки «Белый вагон» это когда народ спускается в метро или едет в электричке и избивает приезжих. Из-за того, что человек не может выйти из вагона между остановками, а также позвать полицейского, нападающие могут спокойно избивать жертву до следующей остановки. Естественно человеку ответили, что мы такими вещами не занимаемся.

Несколько позже, когда мы готовили несанкционированную акцию по поводу выборов в Госдуму в сентябре 2016, мы по неопытности позвали на нее всех людей из чатов, в том числе «Рому Корня». Несмотря на то, что оповещение приходило через шифровальную программу Privnote, об акции стало известно органам. К счастью, благодаря своевременным действиям, каратели смогли задержать лишь меня одного. Чуть позже мы чистили чаты и удаляли оттуда неактивных людей, в том числе и «Рому». Уже спустя продолжительное время мы случайно нашли публикацию какого-то активиста, который рассказал о различных внедренных сотрудниках в ряды оппозиции. Среди них был и «Рома», оказавшийся капитаном ЦПЭ. По описанию он позиционировал себя как «мирного человека, который просто хочет со всеми дружить». Тогда нам всем и стало понятно, как органы узнали про акцию.

И вот он сидел возле меня, человек ,«который просто хочет со всеми дружить». В принципе он вполне подходил под эту характеристику. Он и еще один такой же молодой сотрудник, дружески расспрашивали меня о различных движениях и личностях правой и в целом оппозиционной среды. Конечно, их не интересовали, какие то тайные вещи, которых они не знают, иначе я не стал бы отвечать. Они просто расспрашивали мое оценочное мнение, считаю ли я человека достойным или нет. Интересны были им и мои мотивы, побудившие меня к борьбе. «Рома Корень» решил в свою очередь и сам поделиться своим мнением обо мне и «ЧБ».

– На самом деле хочу сказать, вы действительно показывали высокий уровень, например проект «Цитадель», вся эта борьба с незаконной торговлей, это действительно достойно уважения. Но вы со временем перешли черту и стали действовать слишком жестко. Этот ваш «Манифест» уже выходил за рамки закона.– говорил он.

Я хорошо помнил «Манифест», его осторожные и обтекаемые формулировки, поэтому сказал, что ничего нарушающего закон там быть не могло.

– Нет, там любой эксперт найдет экстремизм, вы должны были действовать более мирно. – настаивал он.

– Но вообще добился ты конечно многого. Мы знаем, что многие более опытные и старшие соратники советуются с тобой, прислушиваются к твоему мнению.

Говорил он все это довольно искренне, я даже подумал, что он по настоящему симпатизирует нашей идее. Мне показалось, что в этих людях как будто существует раздвоение личности. Одна личность заставляет работать в карательных органах, внедряться к нам, составлять рапорта, устраивать слежку. Другая личность понимает правоту национального движения, сопереживают ему. Кто-то из них пытается оправдаться тем, что идеи у нас правильные, но оппозиционная борьба, якобы идет во вред стране, вот если бы мы сотрудничали с властью то это, мол, было бы другое дело. Поэтому многие сотрудники лестно отзывались о проекте «Цитадель», в рамках которого производилось взаимодействие с полицией. Не уж то, они не понимали, что причина проблем нашего народа это действующий режим? При Путине абсолютно невозможно никакое русское национальное государство. Тот же проект «Цитадель» это вовсе не помощь государству, а лишь орудие пропаганды для дальнейшей оппозиционной борьбы. Мы организовывали рейды не для того, чтобы депортировать пару мигрантов и выгнать с точек несколько нелегальных торговцев, ведь взамен их власти завезут еще миллион таких же, отдадут им на откуп огромные рынки. Мы проводили рейды в первую очередь, чтобы показать актуальность проблемы, чтобы продемонстрировать людям, что именно мы, абсолютно бескорыстно боремся с этой бедой, пока исполнительная власть ей потворствует. Русский национализм абсолютно не совместим с режимом Владимира Путина.

Тем временем, следователь оформил протокол задержания и вручил постановление о возбуждении уголовного дела. Как оказалось мне вменили целых ШЕСТЬ статей УК РФ. В скором времени подъехал адвокат, нерусская женщина, предположительно калмычка, с довольно сложной фамилией. Следователь оставил нас наедине. Я сразу сказал, что у меня уже есть адвокат. Поэтому ее роль чисто формальная. Мы еще немного пообщались. Она, как оказалось, защищала Разумова, которого обвиняли в вербовке людей в «Правый сектор». Сказала, что у нас похожие ситуации, он также юрист. Рассказывала, что он признал вину, но выбрал суд присяжных, о чем будто-бы пожалел. Как я понял потому, что присяжные не признал его заслуживающим снисхождения. Я тогда плохо знал о Разумове и не мог скептически воспринять сказанное, как я потом узнал, Быстров как раз и вел его дело. Также адвокат дала пару банальных советов, вроде того, что надо апеллировать к отсутствию умысла. Когда мы поговорили, следователь вернулся, чисто формально уведомил меня о возможности заключить досудебное соглашение о сотрудничестве. «Тебе, как юристу, должно быть интересно почитать на досуге» – сказал следователь, вручив выдержки из УПК насчет досудебного соглашения о сотрудничестве. Я отказался от дачи показаний до встречи со своим адвокатом. Поэтому работа адвоката по назначению была окончена подписание ею протокола допроса. Когда адвокат ушла, мы стали ждать пока приедет конвой и увезет меня в ИВС. Ждать пришлось довольно долго.

Во время ожидания следователь повел меня в туалет, и подышать свежим воздухом на балконе, предварительно попросив не прыгать.

Идя по коридорам СК, я заприметил сидящую возле кабинета женщину лет 45, переднеазиатской внешности. Она странно посмотрела на меня, несмотря на то, что я абсолютно точно ее не знал. Стоя на балконе, следователь задавал мне крайне глупые вопросы. «Почему не открыл дверь сразу, почему телефон почистил?» – говорил он. «А Вы думаете, я буду помогать Вам меня посадить?» – отвечал я. Парадоксально, что он, как и другие сотрудники, злился на то, что я потер телефон, при этом уверяя, что они все равно смогут восстановить информацию. «Ну, удачи вам» – сказал я на это.

Вернувшись в кабинет, я продолжил пить кофе, попутно общаясь с Быстровым. Я шутил, смеялся над его шутками, совершенно не собираясь давать ему какую-либо информацию, например не отвечал на вопрос, кто оплачивал поездку представителей «ЧБ» в Германию и давали ли немцы нам деньги. Вообще вопросы финансирования всегда особо волновали органы.

Неожиданно, через дверной проем, я увидел Едина Баграмяна, заходившего в соседний кабинет. «Там Баграмян?» – задал я следователю риторический вопрос, на который он утвердительно кивнул. Естественно никаких подробностей о том, что происходит с Баграмяном и с Макаровым, мне не сообщили, лишь краем уха я услышал, что у Макарова нашли около десятка ножей. И разумеется, нам не позволили находится рядом, чтобы разговаривать. Это стандартная тактика следствия, лишать нас информации и изолировать друг от друга, чтобы мы не смогли продумать тактику защиты, находились в подавленном состоянии неведения. Тогда до меня дошло, что эта женщина сидит в коридоре, это была Наталья Единовна Баграмян, мать Едина. Крайне истеричная женщина, безумно любящая своего сына. Помню, как она откопала телефон моей матери и слезно умоляла заставить меня удалить пост, о том, что Едина с позором выгнали из «ЧБ». Я также разговаривал с ней по телефону. Как она обещала, что ее сын исправится, извинится перед нами, лишь бы мы удалили пост. Я тогда пошел ей навстречу и сильно об этом пожалел. Интересно как она смогла добиться, чтобы ее пустили в Следственный комитет. Меня также мучал вопрос, понимает ли Баграмян, что сливая нас, он топит и себя и отказывается давать на нас показания или же он, как давно хотел, сотрудничает со следствием? Я справедливо склонялся ко второму варианту.

Из разговора со следователем я понимал, что он прекрасно знает об обстоятельствах, оправдывающих нас, но нагло игнорировал их во время следствия. Например, он знал, что Спорыхин, по личным обстоятельствам, покинул «ЧБ», что в 2015-ом я добровольно написал в Прокуратуру обращение, с просьбой проверить наш лозунг «Россия для русских – Европа для белых», тем самым подтверждая отсутствие у меня умысла на возбуждение ненависти или вражды. Быстрову было на это плевать. Ему дали указание и он его послушно исполнял. Он был типичным сотрудником правоохранительных органов путинской России, которым все равно плевать на закон, мораль, справедливость, будущее русской нации. У них на уме лишь карьерный рост, теплое насиженное место, точно так же как и в советское время.

«Рома Корень» к тому времени уже уехал, попрощавшись со мной крепким рукопожатием и пожелав удачи. Со мной, кроме следователя, остался общаться молодой сотрудник УЗКС ФСБ. Он все пытался понять мою мотивацию. «Ты ведь понимаешь, что сейчас поедешь в тюрьму?» – спросил он. «Ну, я делаю что должен, а будь что будет. Что значит жизнь отдельно взятого человека в сравнении с жизнью целого народа? Если надо, то я готов ко всему». – ответил я.

Пока я ждал конвоя, было время рассмотреть кабинет следователя. В шкафу стояли грамоты «Старшему следователю по особо важным делам И.Э Быстрову за успехи в службе». Заодно я узнал, к какому подразделению принадлежит Быстров. Нашим делом занималось Управление по расследованию преступлений связанных с применением запрещенных средств и методов войны. На стене висела доска, на которой были нанесены следующие надписи: «ЧБ – 5М», «МД – 9М», Королев – 18М, ИГИЛ (запрещена в РФ) – 30М. Я сразу догадался, что это были сроки следствия по уголовным делам в отношении соответственно нас, «Мизантропик дивижн, Королева и Исламского государства (запрещена в РФ). Непонятно было только что за Королев? Никола Королев? Но ведь он уже давно осужден, или на него возбудили еще какое-нибудь дело? Следователь отвечать на этот вопрос не стал.