Чтение онлайн

Примерно в это же время европейцы впервые увидели Кейп-Энн. В 1605 году великий французский исследователь Самюэль де Шамплен продвигался на юг от залива Каско в Мэне, когда обогнул скалистые выступы островов Тэтчерс, Милк и Солт и бросил якорь у песчаного пляжа. Аборигены нарисовали ему карту побережья южнее, и Шамплен продолжил исследование остальной части Новой Англии, вернувшись на Кейп-Энн в следующем году. На этот раз он пробирался на север вдоль побережья в скверную осеннюю погоду, когда укрылся в естественной гавани, пропущенной им в прошлую поездку. Его встретили абенаки, некоторые из которых носили обрывки португальской одежды, выменянной сто лет назад, и они разыграли целое представление гостеприимства, прежде чем устроить внезапную атаку из леса Истерн-Пойнта. Французы легко отбили нападение, и в последний день сентября 1606 года, пока индейцы махали им вслед с берега, а дубы и клёны ржавели в осенних красках, Шамплен снова отплыл. Из-за защищённых бухт и обилия моллюсков он назвал это место "Бопор" — Добрая Гавань. Семнадцать лет спустя группа англичан вошла в Бопор, оценила местное изобилие трески и бросила якорь. Это был 1623 год.

Судно финансировала компания Дорчестер — группа лондонских инвесторов, желавших получить выгоду от богатств Нового Света. Их идея заключалась в том, чтобы основать поселение на мысе Анн, которое поддерживало бы флот: лодки ловили бы рыбу всю весну и лето, а осенью возвращались в Европу. Береговая команда должна была построить пригодную для жизни колонию и сушить улов по мере его поступления.

К несчастью, удача отвернулась от людей Дорчестера с самого начала. Первым летом они выловили огромное количество рыбы, но цены на треску внезапно рухнули — и они даже не покрыли расходов. На следующий год рынок восстановился, но рыбы почти не было. А на третий год флот настигли сильнейшие шторма: суда получили повреждения и вынуждены были вернуться в Англию. Компании пришлось распродать имущество и вернуть людей домой.

Однако несколько поселенцев отказались уезжать. Они объединились с группой изгнанников из тиранической колонии Плимут и образовали ядро новой колонии в Глостере. Новая Англия в те времена была суровой землей, где выживали, казалось, лишь отчаянные и набожные, и на долю Глостера пало куда больше первых. Его самым печально известным жителем был пастор Джон Лайфорд, чьи деяния были столь нехристианскими — он критиковал Церковь и лапал местную служанку, — что местный историк счел их неподобающими для печати; другим был «потерпевший крушение авантюрист» по фамилии Феллс, бежавший из Плимута, дабы избежать публичной порки. Его преступление заключалось в том, что он имел «несанкционированные отношения» с молодой женщиной.

Глостер был идеальным местом для таких отвязных типов, как Лайфорд и Феллс. Он был беден, удален, и отцы-пуритане особенно не интересовались тем, что там творилось. После краткого периода запустения, город был заселен вновь в 1631 году, и почти сразу жители занялись рыболовством. Выбора у них было мало, Кейп-Энн был одной сплошной скалой, но в каком-то смысле это стало благословением. Фермеров контролировать легко, ибо они привязаны к своей земле, но рыбаков — не так-то просто. У двадцатилетнего парня, только что вернувшегося с трехмесячного промысла на Банках, ох как мало причин считаться с буржуазными нравами города. Глостер снискал репутацию места терпимого, если не откровенно распутного, что привлекало людей со всей Колонии Залива. Город начал процветать.

Другие поселения тоже имели здоровую долю безбожия, но обычно оно было оттеснено на окраины. (Уэлфлит, к примеру, выделил остров через гавань для своих молодых мужчин. Со временем там построили бордель, таверну и наблюдательный пункт для китобоев — в общем, всё, что нужно молодому рыбаку.) У Глостера же не было такого буфера; всё происходило прямо на набережной. Молодые женщины избегали определенных улиц, городские констебли высматривали заблудших рыбаков, а владельцы садов ставили ружья на растяжки, дабы защитить яблони. Некоторые глостерские рыбаки, по-видимому, не чтили даже субботы: «Капитаны Кейп-Кода приходили в неистовство от внутреннего разлада, — записал историк Кейп-Кода по имени Йозеф Бергер, — читая Писание своим командам, в то время как какой-нибудь безбожный глостерский корабль виднелся на горизонте... вытягивая полный улов макрели или трески».

Если рыбаки жили тяжело, то, без сомнения, потому что и умирали нелегко. В расцвет промысла Глостер терял по паре сотен мужчин ежегодно — четыре процента населения города. С 1650 года, по оценкам, в море погибло 10 000 глостерцев — куда больше, чем во всех войнах страны. Порой шторм обрушивался на Большую Ньюфаундлендскую банку, и полдюжины кораблей шли ко дну, за ночь погибала сотня человек. Не раз бывало, что ньюфаундлендцы, проснувшись, находили свои берега усеянными телами.

Большая Ньюфаундлендская банка столь опасна потому, что расположена на одном из худших штормовых маршрутов мира. Области низкого давления формируются над Великими озерами или мысом Гаттерас и следуют за реактивным потоком в открытое море, по пути пересекая рыболовные угодья. В старые времена лодкам оставалось лишь отдать побольше якорной цепи и попытаться переждать. Но сколь опасна ни была Большая банка, банка Джорджес — всего в 180 милях к востоку от Кейп-Кода — была еще страшнее. В Джорджесе было нечто столь зловещее, что капитаны триста лет отказывались приближаться к нему. Течения на Джорджесе образовывали странные водовороты, а отлив, говорили, отступал так быстро, что обнажалось морское дно, и чайки кормились там. Люди рассказывали о странных снах и видениях, посещавших их там, и о тягостном чувстве, что недобрые силы собираются вместе.

Увы, Джорджес также был домом для одной из величайших концентраций морской жизни в мире, и оставалось лишь вопросом времени, когда кто-нибудь попытается там рыбачить. В 1827 году глостерский шкипер по имени Джон Флетчер Уонсон лег в дрейф у Джорджеса, закинул удочку и вытащил палтуса. Лёгкость, с какой далась рыба, запала ему в голову, и три года спустя он вернулся на Джорджес специально за рыбой. Ничего особенно ужасного не случилось, и вскоре корабли уже сновали туда-сюда без лишних раздумий. От Глостера это был всего день пути, и суеверия о месте начали рассеиваться. Именно тогда Джорджес стал смертоносным.

Поскольку рыболовные угодья были столь малы и близки к берегу, в ясный день десятки шхун могли стоять на якоре в пределах видимости друг друга. Если шторм надвигался постепенно, флот успевал сняться с якоря и рассредоточиться на глубине; но внезапный шторм мог нагромоздить судно на судно, пока все они не шли ко дну в спутанной массе рей и такелажа. На носу каждого судна стоял человек, чтобы в случае необходимости подрубить якорный канат, если другое судно несется прямо на них, но обычно это был смертный приговор сам по себе. Шансы выйти на чистую воду с отмели были ужасающе малы.

Одна из самых страшных таких катастроф произошла в 1862 году, когда зимний шторм обрушился на семьдесят шхун, ловивших тесный косяк трески. Без предупреждения небо почернело, и снег начал валить почти горизонтально. Один рыбак описал последующее:

Мои товарищи не выказывали и тени страха; все они были теперь на палубе, а шкипер зорко наблюдал за обстановкой. Около девяти часов шкипер крикнул: «Прямо по носу судно без управления! К топорам, но не рубить, пока не будет команды!» Все взгляды устремились на дрейфующее судно. Оно неслось прямо на нас. Еще мгновение — и прозвучит команда рубить. С быстротою чайки оно пронеслось мимо, так близко, что я мог бы прыгнуть на борт. Отчаянные, искаженные ужасом лица экипажа мы видели лишь мгновение, пока обреченное судно неслось мимо. Вскоре за нашей кормой оно врезалось в одно из судов флота, и мы почти мгновенно увидели, как вода сомкнулась над обоими судами.

НЕСКОЛЬКО современных судов для лова меч-рыбы все еще рыбачат на банке Джорджес, но большинство совершает долгий рейс на Большую банку. Они дольше в море, но возвращаются с большим уловом — вечный компромисс. На современном мечерыболовном судне путь до Большой Ньюфаундлендской банки занимает неделю. Идешь на восток-северо-восток круглые сутки, пока не окажешься в 1200 милях от Глостера и в 400 милях от Ньюфаундленда. Оттуда легче добраться до Азорских островов, чем обратно до «Вороньего гнезда». Как и Джорджес, Большая банка достаточно мелководна, чтобы солнечный свет достигал дна. Поток холодной воды, называемый Лабрадорским течением, пересекает отмели и создает идеальную среду для планктона; мелкая рыба собирается, чтобы питаться планктоном, а крупная — чтобы питаться мелкой. Вскоре вся пищевая цепочка в сборе, вплоть до семидесятифутовых мечерыболовных судов.

Рейсы туда и обратно — это, по сути, те части месяца, когда мечерыболовы спят. В порту они слишком заняты, втискивая в пять-шесть дней как можно больше жизни, а на промысле — слишком заняты работой. Они работают по двадцать часов в сутки две-три недели подряд, а затем валятся в койки на долгий путь домой под паром. Однако рейсы включают не только еду и сон. Рыболовные снасти, как и палубное оснащение, подвергаются чудовищной нагрузке и требуют постоянного ремонта. Команда не хочет терять день ловли из-за поломки снастей, поэтому готовит их по пути на промысел: точат крючки, вяжут поводцы, крепят грузила, устанавливают тележку для лидера, проверяют радиобуи. У линии Хейга — где они входят в канадские воды — они обязаны убрать снасти согласно международному праву и на время остаются без дела. Они спят, болтают, смотрят телевизор и читают; есть и недоучки, которые проходят по полдюжины книг на Большой банке.