Чтение онлайн

Все Поплавский отдал армии. И прежде не часто задумывался, почему он живет в армии так, а не иначе. Странно, но именно это несчастье и этот подвиг в его подразделении, слившиеся в одно неразрывное событие, заставили его сделать то, чего он не умел прежде, а вернее всего, не любил, заставили «теоретизировать». Он всегда, когда встречался с каким-нибудь умником, относил к нему этот, в своем внутреннем употреблении иронический, глагол. Он вспомнил войну. Почему командир полка оставил его прикрывать отход армии, а никого другого — его, майора Поплавского, человека, которым дорожил.

Говоря сейчас перед строем суровые, может быть, не вполне соответствующие моменту слова, разглядывая этот строй, он понял, что тогда, в 1941 году, когда командир полка оставил его прикрывать отход армии, он посчитал для себя честью последний приказ своего командира. И понял, что и командир, усомнись хоть на мгновение в том, что, теряя людей и сдерживая «юнкерсы», он будет не только радоваться каждой победе, но и умирать будет всякий раз, когда пойдет к земле, разматывая черный с темно-красным огнем шлейф, машина его эскадрильи, не оставил бы он Поплавского в небе над последними ниточками окопов армии.

И когда он вдруг в ровном строю лиц увидел страдающее от горя и досады на себя лицо Курашева, его запавшие, глядящие словно из глубины, глаза, — отлегло.

Он не знал здесь только нового капитана Барышева. И, отведя взгляд от лица Курашева, он вопросительно и едва ли не сердито поглядел на него. Этого капитана ему уже не узнать. Второй жизни никто не дает.

Низенький, плечистый, с крыльями, растущими из середины фюзеляжа, с прозрачным пузырьком крохотной кабины стрелка в хвосте, шелестя словно игрушечными турбинами, самолет пошел ввысь, и следом за ним, подныривая в возмущенном потоке воздуха, пронеслась темно-зеленая мишень — одно сплошное крыло с клиновидным стабилизатором. И когда они, уже оторвавшиеся от бетона, но еще на фоне дальних снегов, проходили мимо, был виден трос, их соединяющий.

Капитан Барышев сидел на скамье возле стены, прислонясь непокрытой головой к плакату схемы прицеливания и атаки. И глаза его были закрыты. Даже в такой день, как этот, летчики держались вместе. А Барышев был один. И у Курашева не было силы вывести его из этого замкнутого круга. Ни силы, ни слов.

Они взлетели парой. Барышев держал машину безукоризненно.

И цель была захвачена, и Курашев уже сказал земле: «Цель вижу, атакую». И вдруг Поплавский с земли ответил:

— Семнадцатый, отставить атаку. Идете на перехват. Двадцать четвертому — атака.

Двадцать четвертый — Барышев.

Курашев повел на эшелон.

Ему казалось, он даже слышит грохот пушек Барышева. В этот день летали многие. В наушниках звучали голоса морских летчиков. Просил посадку пассажирский лайнер. И посадочный курс проходил как раз над домом Курашева. Он вспомнил об этом, представил себе, как прошла тяжелая громадная машина, словно увидел со стороны, и чуть улыбнулся. Потом он услышал распоряжение буксировщику, тащившему мишень, по которой только что острелялся Барышев, вернуться. Потом Поплавский проговорил:

— Молодец, двадцать четвертый. «Плот» вдребезги!

Значит, Барышев не промазал.

И снова полковник сказал:

— Двадцать четвертому — в зону патрулирования…

И вдруг Курашев услышал другое:

— Всем — «Анкара». Всем — «Ангара».

А вслед за этим по СПУ молодой, взволнованный голос второго летчика из задней кабины:

— Командир! Идем на реальную?

Никитин — этот долговязый старший лейтенант с мальчишеским голосом — впервые попадал в такую обстановку. Случается же — за три года службы «перелетал» почти со всеми летчиками и ни разу не ходил на реальную цель. Курашеву были понятны его радость и взволнованность. И он грустно усмехнулся: вспомнился Рыбочкин. Невольно сравнил спокойную, почти крестьянскую деловитость Рыбочкина с тем, что прямо кричало в голосе Никитина. А из эфира исчезли все голоса. Только треск и шорох.

— Да, — сказал он, — на реальную цель.

Поплавский вел их строго на север, по кромке океана. У берега еще не было льдов, но дальше до самого горизонта все покрывали зеленовато-белые лоскуты, переходя местами в сплошные ледяные поля. Но Курашев знал, что это просто ледяное крошево: сейчас в океане еще не может быть ледяных полей. Это будет зимой. И словно в подтверждение, он увидел внизу крохотный кораблик, за которым тянулся темный хвостик чистой воды…

Твердой рукой Поплавский вывел их прямо на цель в зону захвата. И метка цели обозначилась так близко к центру прицела, что не пришлось доворачивать.

На удалении пяти тысяч Курашев перешел на визуальное сопровождение. Чужой самолет уже уходил. Он только приблизился к воздушной границе и теперь уходил, описав параболу, — ее линия пришла из небыли и уходила в небыль.

Угрюмо смотрел Курашев, как уходит чужая машина, серебрясь на солнце. И вдруг он подумал, что не в тот раз он по-настоящему готов был к бою, а сейчас. Да, сейчас, потеряв Рыбочкина и осознав, что он потерял и что открыл в себе самом. «Нет, я не постарел, — тяжело подумал он. — Просто я стал истребителем. Сколько же надо летать, чтобы понять это?» И он не нашел ответа, потому что знал теперь: впереди огромная, трудная, сознательная жизнь, где надо будет не просто хорошо летать, хорошо садиться, не просто любить небо, а быть готовым на то, на что он готов сейчас. И видеть всех своих. Уметь их видеть. И это, пожалуй, самое главное.

Цель ушла. И вернуться она не могла — дальности не хватило бы.

Когда их вернули, Никитин с сожалением сказал:

— Эх, жаль, командир, невезучий я.

— Чудак, — ответил Курашев. — Ну и чудак. Ты хочешь, чтобы они перли, не боясь получить по роже? Хороши же мы были бы! Гордись…

А Барышев все летал и летал по кругу. Холодный кислород в маске жег лицо, болели кости лица. И глазам было больно не только от холодного кислорода, но и от бесконечного сияния снегов, от ослепительного, прозрачного неба. Так и не пустили его пока еще к океану — океан остался на востоке. Барышев видел его в неясной дымке до самого горизонта, и на вираже океан казался ему небом, чуть подернутым облаками.

И кончилась «Ангара». И эфир ожил, заговорил хриплыми, неузнаваемыми голосами. Это было похоже на то, как бывает в кино, когда оборвется лента, а потом пойдет с того самого движения, с того полузвука, на котором все остановилось. Так бывало и над песками. И лишь одно отличие стискивало горло Барышеву: когда кто-то из его товарищей или он сам ходил на перехват над пустыней или над горными хребтами и замолкал эфир, оставляя место для работы перехватчика и земли, а потом вновь возникали голоса, Барышев узнавал эти голоса. Здесь ему был знаком только голос Курашева. Он и Поплавского не узнавал, потому что ни разу не встречался с его голосом в воздухе. Знал, что полетами руководит Поплавский, но живого лица его не видел. И когда из эфира исчезал Курашев, Барышеву становилось жутковато и одиноко. И время растягивалось невероятно — начинало казаться, что летает он здесь, в зоне патрулирования, не полчаса, а целое столетие, и что еще летать ему бесконечно. Да еще и оператор в задней кабине молчал, а Барышев не находил слов для него. Но со всей полнотой Барышев понял, как важно, оказывается, было то, что он знал в пустыне летчиков в лицо и по именам, когда пауза кончилась и опять ожил, зашевелился, заговорил эфир. Словно попал незваным на чужой праздник.

Он проследил, как сажали Курашева. И ему оставалось летать не больше пятнадцати минут.

Барышев еще раз увидел океан. Но не сразу понял, отчего так неясно он виден был ближе к берегу и отчетливо — у горизонта.

И тут второй летчик сказал по СПУ:

— Вынос, товарищ капитан. Туман. Через несколько минут закроет аэродром.

Он был прав. Буквально в следующую секунду после того как щелкнуло в шлемофоне — оператор отпустил кнопку СПУ — спокойный голос руководителя полетов произнес: