Чтение онлайн

Долгина говорит:

– Да нет, они интеллигентные ребята – образованные, чудесные. Пройдет время, переменятся. Это просто юношеский максимализм в них бурлит.

Елена Иосифовна не унимается:

– Особенно выделяется какой-то Васильева – наверное, жуткий антисемит?

– Да нет, он на самом деле Рабчинский, и мама у него Анна Давидовна.

– Монале, Монале! Ты слышишь? Оказывается этот бандит Васильев – еврей!

У нас было 10 советских студентов в ГИТИСе: из Молдавии, Литвы, Армении. Теперь они были бы иностранцами, а тогда были – наши. Они зачислялись по целевому направлению, практически, вне конкурса, чаще значительно уступая по способностям тем, кто поступал по конкурсу. Среди них были замечательные и талантливые – такие, как 17-летняя Регина Степонавичуте, наивная, впечатлительная и нежная, которую мы, более взрослые, опекали. Но были и такие, кого взяли по совершенно непонятным критериям. К ним относился Гриша Мовсесов, который нам сильно не нравился. Мы, как могли, его третировали. Например, если он, жутко оглядываясь и опасаясь наших проделок, все-таки приводил к себе девушку в общагу, мы выжидали необходимое время, пока Мовсесов девушку эту «расслаблял». Дождавшись, когда выключится свет и рассчитав все этапы ухаживания, ныне народные артисты и профессора Борис Морозов, Анатолий Васильев, Андрей Андреев, Рифкат Исрафилов и я дружным хором орали под дверью: «Мовсесов, прекратите сейчас же!» Включался свет, и девушка вылетала из комнаты. Мовсесов нас ответно ненавидел.

Как-то готовились к экзамену по режиссуре. Я побежал в буфет, пока Толя Васильев что-то репетировал. Там была большая очередь. Близко к прилавку стояла Регина, которая пропустила меня. Я что-то быстро купил. Мы сели за стол. Мовсесов, который стоял в конце очереди, громко сказал: «Эти жиды всегда пролезут без очереди». Я не раздумывая, метнул в него вилку. Вилка застряла в миллиметре от глаза, хлынула кровь. Я перестал есть – как есть без вилки? Регина выскочила с криком из буфета и прибежала в аудиторию, где репетировал Васильев. Она тихо к нему сзади подошла и прошептала:

– Толя, там внизу в буфете Иосиф убил Мовсесова.

Васильев, не останавливая репетицию, также негромко ответил:

– Наконец-то.

Мовсесов выжил. Но на ближайшей сессии был отчислен за профнепригодность.

Это было много лет назад. Пятнадцать, может быть, двадцать. Анатолий Васильев руководит «Школой драматического искусства». Еще не построен театр на Сретенке, а было только здание на Поварской. Васильев вел там занятия, репетиции, мастер-классы, встречи. Надо хорошо понимать, что, с одной стороны, Анатолий Васильев – выдающийся режиссер нашего времени, а с другой, он всегда сам вокруг себя выстраивал дополнительную ауру, дополнительные измерения. Потому что он очень многим событиям жизни, быта, природным явлениям придает большое значение. Поэтому некоторым людям, которые живут нормально, он кажется странным, необъяснимым. А в его системе координат все на своих местах. Вот один из случаев, вполне типичных для него.

Толя ставил спектакль где-то в Италии, я знал, что его еще долго в Москве не будет. Неожиданно раздается звонок.

– Оська, привет, я в Москве, можем увидеться и поговорить.

– Ты же в Италии?

– Понимаешь, я сломал ногу, нога в гипсе, не могу репетировать, и я у себя.

Мы договорились о встрече – с ним всегда надо на точное время договариваться. Например, с 13.45 до 16.20 или с 15.15 до 17.25.

И я не обижаюсь, потому что он такой со всеми – даже с самыми близкими людьми.

Я пришел в назначенное время на Поварскую. Все, кто попадались мне на пути, от охранника до секретаря, были в курсе моего визита и направляли меня к Анатолию Александровичу с благоговением: «Да-да, проходите, Анатолий Александрович на месте, он у себя, он вас ожидает».

Я вошел. Толя сидел в удобном кресле. Перед ним стоял мягкий пуфик, а на пуфике лежала его нога в гипсе, укрытая белоснежной простынкой.

Мы начали беседовать. Буквально через три минуты беседу прервала милая, симпатичная девушка. Она вошла, неся на подносе какие-то таблеточки, стаканчики. Подошла к Васильеву, что-то нежно прошептала. Он взял, глотнул, запил. Она ушла.

Разговор продолжился. Еще через 10 минут она опять появилась. Приподняла белую простынку, что-то поправила, аккуратно закрыла и ушла.

Я снова что-то начал рассказывать, но девушка вошла опять и стала проводить какие-то очередные манипуляции.

Дождавшись ее ухода, я спросил:

– Толя кто это?

– Не обращай внимания. Это ассистент по ноге.

– ???

– Я сломал ногу, мне положили гипс, прописали всякие процедуры. Я что – возьму это в голову? У меня есть ассистент по актерам, по литературной части, по постановочной части. Ну, теперь вот – ассистент по ноге.

Когда мы с Анатолием Васильевым, создав в конце 70-х годов режиссерскую коллегию, работали в театре Станиславского, я принес пьесу Виктора Славкина «Взрослая дочь молодого человека». Хотел поставить ее в «Современнике». Славкин прочитал пьесу артистам, и вся труппа проголосовала против, за исключением Олега Павловича Табакова. Поскольку мне пьеса казалась интересной, принципиальной и проблемной, я предложил, чтобы Табаков поставил ее в театре Станиславского. Табаков сначала согласился, а потом отказался. Причем сделал это лихо – принес в театр картонную коробку с невиданными яствами и напитками. Когда мы все это съели и выпили, он сказал: «Ребята, я ставить не буду».

И тогда начал ставить я. Довел репетиции до прогона. Дальше Управление культуры стало нас разгонять. Я попал в больницу. Толя Васильев продолжил репетировать, чтобы поддержать спектакль. В это время меня уволили. И Васильев в 1979 году выпустил спектакль – сенсационный, знаменитый, который вошел во все учебники и хрестоматии. Я его так и не видел, потому что в театр этот больше не заходил никогда буквально до недавнего времени, когда после бесконечных смен худруков, концепций и реконструкций, его окончательно не перестроил и не возглавил Борис Юхананов. В книге «Не верю» я описал все детали этой весьма болезненной для меня истории. После чего, как мне передали, мой друг Толя Васильев очень обиделся. Ведь выходило, что его обвинили в плагиате. И тогда Васильев решил мне достойно ответить.

2003 год. Очередная премьера в его театре «Школа драматического искусства» – «Путешествие Онегина». Зал был заполнен критиками, ценителями творчества Васильева. Посадили нас в первый ряд вместе с моей дочерью Машей – известным сценографом Марией Трегубовой. Неподалеку сидел Юрий Петрович Любимов. Идет спектакль. На каком-то важном онегинском тексте, кто-то из артистов – кажется, это был Игорь Яцко, – сделал некий поклон в мою сторону, упомянул мое имя и прямо со сцены вручил мне свиток. Я развернул – это была программка. В ней приводилась цитата из книги «Не верю», тот самый фрагмент, в котором написано, что спектакль «Взрослая дочь» выпустил Анатолий Васильев.

Дальше шел перечень артистов «Путешествия Онегина». И в конце вместо «режиссер-постановщик Анатолий Васильев» сообщалось: «режиссер-постановщик Иосиф Райхельгауз».

Я все это почитал внимательно. Спектакль закончился. Пошли аплодисменты и поклоны. Я боковым зрением видел, что Васильев стоит в кулисе и смотрит в щелку – готовится выйти на поклон. И когда по театральной традиции одна из артисток уже сделала движение в сторону кулисы – чтобы вывести режиссера на поклон, я вскочил с места, поднялся на сцену и стал кланяться. Большинство восприняли это как должное, кое-кто недоумевал. Я прочел вопрос на лице Юрия Петровича Любимова и показал ему программку. Он одобрительно закивал: «А! Так это ты поставил? А я думал, что Толя». И присоединился к аплодисментам зала.