Чтение онлайн

Толя Васильев так на сцену и не вышел. Забавно, что некоторые критики, отметившие этот факт, решили, что Васильев не кланялся потому, что счел показ провальным. Мы никогда с ним об этом не говорили и не вспоминали.

А больше всех смеялась моя дочь Маша.

Когда мы переехали после ремонта в наш исторический особняк на Трубной площади, то поняли, что он интересен сам по себе. И поэтому стали водить по нему экскурсии. Делают это наши артисты, что придает экскурсиям особый колорит.

Как-то раз сижу в своем кабинете и беседую со старым другом, великим режиссером Анатолием Васильевым. И не просто беседую – обсуждаю с ним возможность постановки в нашем театре его спектакля. Уговариваю, убеждаю – Толя, поставь у нас спектакль. Все, что захочешь!

В мой кабинет ведут две двери: одна из приемной, где посетителей встречает моя помощница, а вторая из коридора. Она обычно закрыта на ключ. Посреди беседы вдруг слышу, что ключ в двери поворачивается. Дверь распахивается, и в кабинет входят люди. Много – человек 30, не меньше. Они уверенно заходят и с интересом нас рассматривают. Толя в изумлении замолчал.

– Что это, Иосиф? – шепотом спрашивает.

– Сейчас, сейчас… – как-то неуверенно шепчу я, потому что сам не очень понимаю, что это за нашествие.

И тут за толпой раздается голос нашего артиста Алексея Гнилицкого.

– Проходите в центр комнаты. Обратите внимание на камин. Вот именно здесь, возле этого камина Антон Павлович Чехов заключил контракт на издание полного собрания сочинений с издателем Алексеем Сувориным.

Тут я понимаю, что это экскурсия. Но Васильев, разумеется, этого не понимает. А экскурсанты не смотрят на камин, возле которого сидят воображаемые Чехов и Суворин, а смотрят на нас – вполне реальных и осязаемых Васильева и Райхельгауза. Васильев, для которого немыслимо, что в его кабинет вот так без спросу, открыв дверь ключом, может ворваться толпа народа, буквально в шоке.

– Иосиф, скажи им, чтобы они ушли, – говорит он, тем не менее, шепотом.

– Сейчас, сейчас… – снова успокаиваю его я.

И тут какая-то дама, которая рассматривает нас в упор, произносит:

– Слушайте, что вы нам рассказываете про Чехова, когда вот тут сидят Васильев и Райхельгауз.

Леша Гнилицкий пробирается через толпу и, наконец, замечает нас. Это его ничуть не смущает.

– Ну да, – говорит он спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся. – Это кабинет Иосифа Леонидовича Райхельгауза. Он здесь работает. Вот в данный момент у него встреча с Анатолием Александровичем Васильевым. Обсуждают творческие планы. Прошу вас, пойдемте дальше.

Группа направляется к выходу. Один из экскурсантов вдруг отделяется от толпы, подходит к нам и обращается к Васильеву:

– Вам надо воспользоваться случаем. Что-нибудь поставить в этом театре.

Все ушли.

Толя:

– Ты нарочно это сделал? Ведь так? Это все срепетировано?

Доказывать Толе, что все случилось совершенно неожиданно для меня, было бесполезным. Я просто развел руками.

Ректор ГИТИСа Матвей Алексеевич Горбунов, уникальный человек, которого «бросили» на театральное искусство из Союзгосцирка, преподавал марксизм-ленинизм. Он постоянно выдавал какие-то афористичные шутки, сравнимые с крылатыми фразами Виктора Степановича Черномырдина. Например, на заседании ученого совета мог сказать: «Если студенты выбрасывают из окна бутылки из-под водки, а не сдают их, значит им не нужны деньги и их надо лишить стипендии».

Он выпивал. Но как-то виртуозно – никто не понимал, когда и где он исхитряется принять очередную порцию. Только немногие знали его секрет. В ректорском кабинете стоял знаменитый бюст Ленина из папье-маше работы скульптора Николая Андреева. Внутри он был полым, и вот именно там, внутри Ленина и была припрятана бутылочка с коньяком. Вдруг Горбунов стал замечать, что коньяка становится меньше – кто-то еще отпивает. Он стал принюхиваться и присматриваться ко всем, пытаясь обнаружить вора. Однажды, зайдя в кабинет раньше обычного, он увидел уборщицу, которая протирала бюст. Она подозрительно быстро отскочила. Матвей Алексеевич пронзительно посмотрел на нее:

– Рая, скажи правду, когда меня нет, ты… Ленина трогаешь?

В 2005 году было принято Распоряжение правительства Москвы о реконструкции и реставрации здания театра «Школа современной пьесы» на Трубной площади. Этому зданию тогда было уже почти 200 лет. Последний раз оно ремонтировалось в 1910 году. С тех пор в историческом особняке, известном как гостиница и ресторан «Эрмитаж» Люсьена Оливье, все ремонтные работы проводились доморощенными способами самими обитателями. В том числе и театром, который въехал в него в начале 90-х. Здание находилось в ужасающем состоянии – ветхие прогнившие перекрытия, покосившиеся стены. Но при этом – невероятная красота внутри: золоченая лепнина, зеркала, хрустальные люстры… Поскольку ничего не ремонтировалось, ничего и не было украдено или утрачено. И вот, наконец, принимается решение о ремонте. Начинаются бесконечные заседания – архитектурных советов, общественных советов, советов по культурному наследию… Толпы чиновников демонстрируют крайнюю озабоченность – какой облик должно принять здание, какой момент его двухсотлетней биографии считать эталонным, сколько должно быть этажей, как должен выглядеть фасад… Бесконечная, бессмысленная трата времени. Я присутствую на всех этих советах и уже начинаю сходить с ума. Потому что понять, зачем все это происходит, нормальный человек не может. Хочется встать и сказать:

– Остановитесь уже на чем-нибудь! Пока вы совещаетесь, это здание просто рухнет!

Кстати, именно так, в конце концов, и случилось. Наш дом сгорел в 2013 году, не дождавшись ремонта. После этого его все-таки восстановили и реконструировали. Все, что в нем было подлинного, погибло. Реставраторам пришлось заменить утраченные интерьеры на копии. Но все это было много позже. А пока – 2006, 2007, 2008 год… Идут заседания в духе театра абсурда.

Однажды, кажется, это было в Москомархитектуре, шло очередное совещание. Я давно потерял нить происходящего. Докладчики сменяли один другого, махали какими-то чертежами, вывешивали на досках планы БТИ, демонстрировали на экране некие презентации… И вдруг встала одна женщина и сказал:

– Господа, у меня есть сведения, что в 1923 году с балкона объекта по адресу улица Неглинная, 29/14 (так они называли наше здание – объект), выступал Ленин.

Воцарилась тишина. Я сначала даже не обратил на это внимания – ну, Ленин. Ну и что? Сейчас 21 век! Что нам этот Ленин? У нас на этот балкон кто только не выходил – сам Булат Окуджава выходил! И ничего. И вдруг почувствовал, что все как-то напряглись. Я стал оглядываться по сторонам, не понимая, что происходит. И осознал, что для всех присутствующих это почему-то какая-то чрезвычайно важная информация.

– Вы точно это знаете, Полина Петровна? – спросил некто очень важный с бородой.

– Вы должны это проверить, – вторил ей элегантный мужчина в розовом пиджаке с бутоньеркой.

Я замер. Сумасшедший дом. И запаниковал: а вдруг факт выхода вождя мирового пролетариата на наш несчастный, готовый обрушиться балкон, сейчас остановит к чертям всю нашу реконструкцию?!

И на всякий случай, тоже добавил:

– Да уж, вы проверьте…

Полина Петровна вышла. Все как-то стали о чем-то перешептываться, кто-то пошел за водой. Я почувствовал, что мне нужен валидол. И тут Полина Петровна вернулась. На ней лица не было. Она чуть не плакала.

– Это ошибка, – звенящим голосом сказала она. – Ошибка…

Схватила свои папки и выскочила из зала заседаний.

Слава Богу – Ленин не выступал в Эрмитаже. Заседание продолжается.

Режиссер Валерий Саркисов поставил в 1986 году пьесу Александра Ремеза «Путь» в МХАТе имени Горького – про старшего брата Ленина Александра Ульянова. Того самого, который покушался на царя, за что и был казнен. По поводу чего Владимир Ульянов произнес фразу, ставшую крылатой: «Мы пойдем другим путем». Александра в этой постановке играл Дмитрий Брусникин. А Владимира – Леонид Каюров. Премьера. Все очень волнуются. Только-только начинается эпоха, когда Ленина играют не как икону, а как вождя с человеческим лицом. Каюров нервничает. Диалог с матерью, которая только что пережила казнь сына. Все играется очень органично, бытово, искренне… Володя собирает чемодан. Мать спрашивает: