Игра и мука
Шрифт:
– Володя, ты куда теперь?
А Ленин отвечает:
– В Ленинград, мама…
Юбилеи Галины Волчек
Когда меня позвали в «Современник», то кроме больших спектаклей и инсценировок мы с Валерием Фокиным готовили 40-летний юбилей Галины Борисовны Волчек. В ту пору она казалась нам очень старой. И мы считали, что такой возраст надо скрывать, а не праздновать. Тем не менее, сделали смешной капустник. Валерий Хлевинский в перстнях на каждом пальце изображал Галину Борисовну. Я долго придумывал, что подарить. Подобрал старинную миниатюру в антикварном магазине. Шли годы. Незаметно Галина Борисовна пригласила на свое 80-летие. Теперь она совершенно не казалось старой. И выглядела не хуже чем в 40 лет, а может быть и лучше.
И я снова стал думать, что ей подарить.
И придумал. Люблю собирать всякое старье. В доме все завалено какими-то утюгами, картинками, картонками и прочими осколками прошлого. Иногда попадаются перлы.
40 лет назад Галина Борисовна позвала меня с собой в ЦДЛ – Центральный дом литераторов, где она встречалась с Михаилом Рощиным по поводу новой пьесы «Эшелон».
Я чуть ли не в первый раз оказался в этом знаменитом ресторане, где все стены разрисованы и исписаны нашими классиками-современниками. Там есть автографы Пастернака, Искандера, Симонова и Вознесенского и еще много кого. Например, такие: «Средь индюков и аллигаторов приятно видеть литераторов» (Андрей Вознесенский) или «Пить можно всем. Необходимо только знать: где, когда и с кем, за что и сколько?» (Расул Гамзатов) или «Если тебе надоел ЦДЛ, значит и ты ему надоел!» (Роберт Рождественский).
Заказали какую-то еду. Галина Борисовна называла Рощину имена наших актрис – для того, чтобы он мог сочинить на них роли. А Михаил Михайлович стал черной ручкой записывать на бумажной салфетке: Лаврова – Лавра, Вертинская – Настя, Дорошина – Нина. И так далее. Потом деловая часть закончилась, начали выпивать и закусывать. Рощин салфетку отодвинул и забыл о ней. А я ее сложил и положил в карман. Через 40 лет вспомнил об этой салфетке и попросил художника Лешу Трегубова придумать, как превратить ее в подарок. Леша придумал замечательно. Он сделал макетик сцены старого «Современника» того, который еще на площади Маяковского стоял рядом с гостиницей «Пекин». Салфетка стала занавесом. За ним – коллаж портретов молодой труппы «Современника» той далекой эпохи. Я вышел вручать этот подарок. И прочитал стихи, которые помогли написать мой друг, автор нашего театра Вадим Жук и великий поэт Борис Пастернак. После этих стихов у Галины Борисовны показались слезы. И у меня…
Гул затих, я вышел на поклоныВышел, чтобы поклониться той,Кто меня из лона «Эшелона»Вывела и приказала: Стой!Стой и ставь. Я невод свой закинуВ давние иные времена,Где еще под стенами «Пекина»Многих нас приметила она.От нее мы путь свой пролагали,И у каждого сложился путь,Если только можешь, тетя Галя,Где-то рядом недалече будь.В честь нее гремят аплодисментыВсе мы – вехи на ее пути.Я дождался этого момента.Жизнь прожить и снова к ней прийти.Галина Волчек и Давид Боровский
Театр «Современник». 1975 год. Галина Борисовна Волчек готовится ставить пьесу Михаила Рощина «Эшелон». Она собирается в долгую зарубежную поездку.
Волчек приглашает великого художника Давида Боровского на встречу, на которой она должна рассказать концепцию будущего спектакля. Я присутствую на этой встрече, потому что мне как режиссеру предстоит работать над спектаклем, пока Галина Борисовна отсутствует.
Галина Борисовна сидит в своем кресле, как обычно курит. Давид Львович напротив.
Боровский:
– Галя, в чем замысел?
Волчек (набирает много дыма, выдыхает):
– Понимаешь, война, женщины, дети, все в одном вагоне, все засрано…
Боровский:
– Галь, я придумал вот что: мы берем напрокат в Музее Советской армии «Мессершмидт», вывешиваем его в зрительном зале, чтобы вызывать страх. И зрители сидят под этим «Мессершмидтом.
Волчек (не обращая внимания):
– Ну ладно, Дэва, зачем это! Ты понимаешь? Война, женщины, дети, все засрано…
Галина Борисовна то вынимает, то вкладывает в рот сигарету и в это время все перстни с драгоценными камнями, которые украшают каждый ее палец, мелькают и блестят.
Давид Львович (Дэва – так называли его близкие) еще несколько раз пробовал предложить свой вариант сценографии. Когда в очередной раз на словах «все засрано» особенно ярко сверкнули бриллианты, он сказал:
– Галя, я пошел.
И ушел.
Пригласили другого художника. «Эшелон» стал событием. На сцене была война, женщины, дети, все было засрано…
Терминология
Театр «Современник». 1975 год. Первая репетиция «Эшелона». Заняты все артистки «Современника». Я только что выпустил «Мой бедный Марат» в Одессе, срепетировал в Центральном театре Советской армии спектакль «Не сказал ни единого слова», который показал в «Современнике», уже работал над инсценировкой «Из записок Лопатина» и чувствовал себя уверенно. Не говоря уже о том, что мы, молодые режиссеры, тогда поклонялись Эфросу и «Таганке», а «Современник» был для нас довольно традиционным и даже старомодным.
Мы с Анатолием Васильевым разрабатываем новую терминологию, которую внедряем в консервативное сознание артистов: конфликтная ситуация, промашка события, решающее предлагаемое обстоятельство и пр. Жонглируем этими словами, любуясь собой. А в «Современнике» оперируют банальными понятиями «каменного века»: «Громче, быстрее, давайте сейчас распределимся». Это я презирал.
Итак, репетиция. Напротив меня все крупнейшие женщины «Современника»: Татьяна Лаврова, Нина Дорошина, Анастасия Вертинская, Лидия Толмачева, Екатерина Васильева, Людмила Иванова…
Я излагаю концепцию с употреблением всей терминологии. Поскольку пьеса начинается с персонажа Насти Вертинской, я и начинаю с нее. Примерно так:
Режиссер (я):
– Автор (его играет Юрий Богатырев) предлагает текст, а вы хотите сосредоточиться, вы думаете о муже, вы хотите играть длинно, перспективно, вам нужно отстраниться… (Помните концепцию – поезд, война, женщина, все засрано и пр.)
Вертинская:
– Не понимаю…
Режиссер:
– Вы думаете о муже, вам надо играть вперед, перспективно, вам надо отстраниться от автора, вы должны промахнуть…
Вертинская:
– Не понимаю…
Все уже возбуждены и тайно предвкушают скандал. Артисты, естественно, издеваются над моей «образованностью». Пришел тут, видишь ли, какой-то студентик вчерашний их учить.
Я в пятый раз пытаюсь объяснить, как преодолеть автора, как играть вперед, длинно, плотно…
Вертинская:
– А-а-а! Наверное, вы имеете в виду, что автор мне мешает и мне надо послать его на х… Да?
Режиссер (опешив):
– Что?
Вертинская:
– Ну, на х…
Начинаю въезжать. И тут вовремя вспоминаю, что когда-то работал на автобазе в Одессе электрогазосварщиком, где шоферА (именно шоферА, а не шоферы), объясняя как приварить треснувшую рессору, обходились без единого нормативного слова. И говорю:
– Вот в чем дело! Просто не знал вашей терминологии! Ну что же, в таком случае – вот как…
И выдал многоярусную тираду отборным матом.
Вертинская:
– Ну, так бы сразу и сказали.
И замечательно сыграла сцену – длинно, с перспективой, промашкой события, конфликтной ситуацией.