Чтение онлайн

– Пока оставим Кавказ, вернемся к убийству стряпчего, его кухарки и дочери. Вы водили с ней знакомство?

– Я был знаком с Аглаей, находил ее умной и достойной внимания девушкой. Мы порой ходили с ней вместе гулять, беседовали.

– О чем?

– О разном. О жизни. Аглая была так молода, она многое хотела узнать, была любопытна и непосредственна.

– Здесь, в Сколкове, она у вас бывала?

– Нет, никогда. Зачем?

– Ну, повод всегда найдется. – Евграф Комаровский оглядел зал. – Вы и «Сурка» бетховенского ей заводили? Нет? Байбак – это ведь сурок на Кавказе?

– Да, песенка – мое проклятие, она преследовала меня с юности. Но Аглая сюда ко мне не приходила. В последние полтора месяца я ее вообще не видел. Она была, видно, очень занята.

– И кальян вы деву юную курить не учили?

– Нет. Это мужские шалости.

– А у меня иные сведения.

– Ваше право – жандарма и шефа Корпуса внутренней стражи – не верить людям на слово. Часть вашей натуры, граф, как я понимаю. Мадемуазель Клер, но вам-то я доверие внушаю? Нет? – Байбак-Ачкасов обаятельно улыбнулся Клер.

– Мне интересно, что связывало такого умного человека, как вы, и Арсения Карсавина, – ответила Клер. – Вы же слушали внимательно на музыкальном вечере мой рассказ о моих взаимоотношениях с Байроном, насколько я помню.

– А какие отношения могут быть между спасителем и спасенным? – на миловидное лицо Байбак-Ачкасова легла тень печали. – Насколько я слышал, граф Комаровский спас вас, мадемуазель – что вы испытываете, какие чувства? Благодарность, признательность… То же самое было и со мной в детстве и юности. Арсений Карсавин меня спас, вырвал из когтей рабства. Знаете историю Петра Первого и его воспитанника Ганнибала, прадеда стихотворца Пушкина? Так было и с нами в Константинополе тридцать лет назад: Карсавин забрал меня к себе, привез в Россию, нанял мне лучших учителей, поместил меня в пансион, где учили языкам, дипломатии и разным точным наукам. Он следил за моими успехами, он использовал свои связи, чтобы устроить меня на государственную службу, и радовался моей карьере, как добрый отец. Хотя он им не был. Он вообще не был добрым ни к кому. Наверное, только ко мне, маленькому иноземцу. Впрочем, все в рамках некоего опыта.

– Какого опыта? – спросил Евграф Комаровский.

– Карсавин всю жизнь проводил некие опыты – над другими и над собой тоже. Ну, я думаю, насчет меня он просто хотел понять, какие плоды приносят цивилизация и образование, как они изменяют девственный ум. Что ж, я доказал ему своей жизнью. – Хасбулат Байбак-Ачкасов усмехнулся.

– В документах расследования его убийства указано, что помимо ран у него имелись на теле застарелые шрамы от ударов плетью и палкой, – заметил Комаровский. – Вам известно что-то об этом? Как он их получил?

– Я же сказал, опыты, опыты… В том числе и над своей натурой, плотью. Он считал, что наслаждение как обоюдоострый меч и его в полной мере можно ощутить лишь совокупно, побывав в роли и жертвы и палача. Естественно, я выражаюсь фигурально. Он являлся сторонником свободы выбора и воли человеческой. Он всегда предоставлял тем, кого любил или желал, право выбора. Он считал также, что принуждение хуже, чем добровольное согласие. Он предоставлял возможность выбора и наблюдал, куда качнется чаша весов в душе человеческой. Кстати, он читал труды об этом вашего отчима философа Годвина, мадемуазель, и был его поклонником.

– Насчет права выбора, принуждения и чаши весов объясните конкретно, – почти потребовал Комаровский. – Что вы имеете в виду?

– Это как раз ответ на ваш вопрос про шрамы на его теле. – Хасбулат Байбак-Ачкасов снова усмехнулся. – Имеющий уши, да слышит.

– Какой у вас кинжал страшный за поясом, милостивый государь, – хмыкнул Евграф Комаровский. – С непривычки к военному делу так и брюхо себе можно пропороть.

– Мой кинжал пока в ножнах. – Байбак-Ачкасов горделиво выпрямился во весь свой невысокий рост. Рядом с гренадером Комаровским он выглядел как хилый подросток.

Клер подумала – мужчины! Что с них взять… Не столько друг перед другом выставляют себя сейчас, выкаблучиваются, сколько перед ней. Взгляды из-под густых темных ресниц, что бросал в ее сторону сей причудливый восточный господин, красноречивы. Нет, малиновка моя, ты еще ловишь мошек на лету, ты не разучилась читать по мужским лицам, как по открытым книгам. А Комаровский тоже все это видит, и он не в восторге от своего визави. Беседа-допрос балансирует на краю…

– А вот этот панчангатти. – Евграф Комаровский жестом фокусника развернул сверток, что держал под мышкой все это время, и лихо крутанул в воздухе страшный индийский кинжал кургов, – он вам знаком?

– Какая чудесная вещь! – воскликнул Хасбулат Байбак-Ачкасов. – Откуда она у вас?

– Ответьте на мой вопрос – вам знакомо это оружие?

– Конечно да!

– Это ваш панчангатти?

– Нет, но я его видел прежде.

– Где? У кого? При каких обстоятельствах?

– У Арсения в коллекции в его доме, который сгорел в Горках. Жемчужина его собрания. Очень редкая вещь, из далеких мест.

– Он бывал в Индии? – спросила Клер.

– Перед войной с Бонапартом он отправился с тайной миссией в Шираз и дальше на Восток. Он путешествовал сначала как подданный Российской империи, а затем по поддельным британским документам как английский полковник. – Хасбулат Байбак-Ачкасов просветлел лицом, вспоминая. – Он проявлял чудеса храбрости, был такой непревзойденный интриган в политике. Из того своего путешествия он и привез этот индийский кинжал.

– То есть вещь сия Карсавина и находилась в коллекции в его доме, который сгорел тринадцать лет назад? – уточнил Комаровский.

– Да! Коллекция тоже сгорела, я думал, все безвозвратно утрачено.

– В момент убийства Карсавина вы ведь находились здесь, в Одинцовском уезде? Вы жили в его имении Горки?

– Я приехал по его вызову накануне, он написал мне письмо. Мы не виделись несколько лет. Помните, что за время то было? Война с Наполеоном, затем такие победы… Время надежд, планов, перемен… Я, молодой чиновник, служил в Петербурге. Но он вызвал меня письмом. Я не остановился у него в Горках, он перед войной поселил меня здесь, в Сколкове, сказав, что мне пора иметь собственный дом.

– Почему он вас вдруг вызвал?

– Он был смертельно болен и знал, что его конец близок. Он сам мне об этом объявил, как своему воспитаннику. Чтобы я в свои двадцать два года свыкнулся с мыслью, что я останусь один, без его поддержки в карьере.

– Он умирал? – спросила Клер.

– Да, он умирал. – Хасбулат Байбак-Ачкасов снова глубоко затянулся кальяном.

– От сифилиса, – жестко вставил Евграф Комаровский.

– Когда дама с косой, не знающая пощады, стоит у изголовья, диагноз болезни уже роли не играет. Его убийство никому не было нужно, оно ничего не меняло. Он бы и так скоро умер.

– Это не вы его прикончили, милостивый государь? – задал вопрос Евграф Комаровский наглым жандармским тоном.

– Не я, граф.

– И вы не знаете, что могло стать причиной его убийства?

– Понятия не имею.

– И никаких догадок у вас?

– Ни малейших догадок.

– А убийство двух его молодых лакеев в лесу зимой следующего года? Вы ведь тоже находились в Сколкове в тот момент?

– Я приехал на Святки и остался по делам наследства. Я не знаю, кому потребовалось убивать двух жалких слизняков, Соловушку и Зефира.