Чтение онлайн

Человек-зверь с оленьей рогатой головой одним прыжком преодолел расстояние до экипажа и Клер. Последнее, что она увидела, было, как он нанес удар дубиной по крутящемуся колесу, что защищало от него поверженного наземь Комаровского, сокрушая спицы и толстый обод в щепы. А затем он ударил Клер ногой в грудь с такой силой, что она потеряла сознание.

Когда она очнулась, то луны… той жестокой, холодной, ясной, что плыла над ними в облаках, уже не было перед ее взором. Но свет брезжил.

Хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, ощущая острую боль в груди, она видела этот тусклый оранжевый свет…

Треск фитиля…

Клер скосила глаза – свечи.

Она лежала на каменных плитах, на плотной шуршащей подстилке из мертвых насекомых. Свечи лепились к краям каменного саркофага. Он был открыт – тяжелая гранитная крышка его стояла прислоненной к боку.

Клер с усилием повернула голову. И увидела статую, тоже освещенную свечами. На лице Актеона-Темного мерцали блики – снова все та же игра: свет, тень, свет, тень, тень… мрак…

У подножия статуи на полу лежал Евграф Комаровский. Его буквально растянули, привязав за руки к колоннам возле ниши, где стояла статуя, а за ноги к вделанным в пол ржавым железным кольцам. В их прошлое посещение часовни Клер тех колец не видела, их скрывал жуткий ковер из дохлых жуков и ос, но сейчас кто-то очистил пол перед статуей.

– Клер…

Евграф Комаровский, весь окровавленный, с разбитой головой, чуть приподнялся, натягивая свои путы, пробуя их на разрыв. Но они были крепкими – сыромятные ремни вожжей, обмотанные вокруг колонн, и толстые веревки, что удерживали его ноги.

– Клер… вы живы?! – Комаровский все пытался вырваться.

– Она жива. Она тебя переживет, граф. Я убью тебя на ее глазах. А потом перережу ей горло и повешу за волосы на его статуе. Как жертву.

Из темного неосвещенного угла часовни выступил закутанный в плащ Человек-зверь. Морда оленя… ветвистые серые рога. Выдолбленная изнутри голова-чучело… Похожие, обугленные, они видели в сгоревшем доме в Горках, но эту огонь не тронул. И глаз янтарного стекла, некогда так поразивших и напугавших маленького сына белошвейки в зимнем лесу, тоже не было. Вместо них черные провалы.

– Иди сюда, Хрюнов. Повернись ко мне, сволочь! – Евграф Комаровский что есть сил снова рванулся в своих путах. – Я с тобой еще не закончил!

– Скоро закончишь, граф. Недолго уже осталось.

Голос, звучавший из оленьей головы-маски, был глухим и хриплым. Клер слушала его – мало общего с голосом Пьера Хрюнова… Как и тогда, когда вдруг так внезапно изменился голос, тембр, тон Гедимина…

Словно другой человек говорит…

Некто другой, воцарившийся в чужом теле, потому что собственное уже тлен, мумия, кости, обтянутые сухой кожей…

– Но сначала я закончу с ним, – ответил Пьер Хрюнов голосом, который был не его, а чужой. – Надо, чтобы и он все это увидел. И насладился напоследок редким зрелищем. А потом все это узрят и другие.

Он осторожно наклонился в своей голове-маске над каменным саркофагом, стараясь не задеть ветвистыми рогами толстые восковые свечи на его краях. Опустил в гроб, в кучу червей, руки – как тогда, когда оплакивал и защищал того, кто никогда не был его родным отцом, – бережно извлекая то, что там покоилось.

Клер увидела, как над краем гроба медленно восстает, являет себя миру изувеченный безглазый череп, обтянутый сморщенной нетленной кожей с остатками волос на макушке…

Оскаленные черные зубы…

Сухая крючковатая кисть, похожая на звериную лапу в истлевшем бархате камзола и кружевных манжет.

Темный, запрокидывая полуотрубленную голову свою, медленно восставал из гроба, понуждаемый к вынужденному воскрешению Пьером Хрюновым.

От ужаса Клер резко отпрянула назад.

Они пристально глядели сейчас прямо на нее – оленья маска с черными провалами глазниц и мумия с такими же черными слепыми мертвыми глазами.

Рука Клер, которой она опиралась в пол, утопая по самую кисть в подстилке из дохлых насекомых, внезапно наткнулась на что-то…

Человеческая нога в башмаке с пряжкой…

Клер медленно обернулась.

За ее спиной среди дохлых насекомых валялся мертвец.

Это был Пьер Хрюнов.

Правый глаз его выбит пулей. На толстом одутловатом лице засыхали потеки крови.

Клер пронзительно закричала.

– Alies et idem. Так здесь написано по-латыни на его могиле. Всегда Разный. Но Неизменный, – произнес тот, чей голос был так не похож на голос Пьера Хрюнова.

Человек-зверь воздел руки и потянул свою оленью маску с рогами прочь.

Перед ними стоял Павел Черветинский.

Он швырнул выдолбленную оленью голову к ногам Клер.

– Ты?! – Евграф Комаровский тщетно пытался хоть немного приподняться, но путы не позволяли ему.

– Я. – Павел Черветинский эффектным жестом откинул светлые вспотевшее волосы со лба. Псориазовые пятна на его лбу и висках багровели в свете свечей. – Ну и лица у вас сейчас. А вы, верно, решили оба, что в Петрушу Хрюнова Темный вселился, напялил его шкуру на себя. – Он захохотал. – Пьер-Петрушка нам еще пригодится. Это ведь не я, это ты его убила, красотка, – он повернулся к потрясенной Клер, поддел ногой в куче дохлых жуков пистолет, подбрасывая его прямо к ней.

Она из последних сил рванулась и схватила оружие, навела на убийцу. Нажала курок, но… пистолет дал осечку.

– Нет, как с беднягой Гедимином, у тебя со мной не выйдет. – Павел Черветинский приблизился к ней почти вплотную. – Ну давай, стреляй, красавица. Попробуй еще раз. Убей меня.

Клер опустила пистолет. Она поняла – конечно, он незаряжен.

– Последняя пуля, что была в пистолете, сейчас в мозгах Хрюнова. И когда утром все обнаружится, люди решат, что это ты его убила, Клер. Насчет жертвы, повешенной на статуе, я пошутил. – Павел Черветинский смотрел на нее сверху вниз. – Когда утром всех вас здесь найдут, то молва опишет происшедшее так, как я задумал инсценировать. Что в Пьера Хрюнова, посетившего сие место в час ночной глухой, вселился сам Темный. Он в его шкуре кроваво расправился с графом Комаровским, зверски убил это глупое создание. – Он наклонился и за ноги выволок из-за саркофага еще один обезглавленный труп. – А тебя, англичанка, хотел сделать своей навеки. Да, я все же перережу тебе горло – здесь, на полу. И уложу Хрюнова на тебя – будет выглядеть так, что он пытался насиловать тебя, умиравшую, а ты, испуская дух, выстрелила в него в упор из его пистолета. Я вложу его тебе потом в руку, красотка.

Клер смотрела на обезглавленное тело – только по платью она узнала в мертвеце чиновника Капустина.

– Подонок, мразь, развяжи меня! Сразись со мной как мужчина, урод прокаженный! – Евграф Комаровский все пытался вырваться.

Павел Черветинский ударил ногой по руке Клер, выбивая пистолет. А затем новым ударом в бок опрокинул ее, она застонала от боли.

– За каждое твое оскорбление или упоминание моей кожной болезни ответит англичанка, – объявил он. – Так я сразу приучу тебя к вежливости, граф.

– Не трогай ее! Тебе же я нужен. Так бери меня. – Комаровский смотрел на него.

– Возьму, возьму. – Павел Черветинский сделал жест, перебирая пальцами открытой ладони, словно приветствовал его. – С момента твоего появления здесь, граф, я очень внимательно присматривал за тобой. Это как на войне – выслеживаешь врага перед решительной схваткой.

– Чем от тебя так воняет? – спросил Комаровский.

– Военный трюк – волчья желчь. В партизанском отряде мы ею натирались, устраивали засаду в лесу на дороге для французских обозов и отрядов кавалерии – мы пешие, они конные, но лошади их сходили с ума, почуяв в нас волков, и сбрасывали верховых. Твоя лошадь тоже испугалась в лесу. Я когда услышал, что сказал тебе этот чиновничий прихвостень Капустин… Да, я был у павильона и слышал все через окно, я же говорю, я почти все время следил за тобой, Евграф, тайно находился рядом… Я знал, что ты ринешься к Хрюнову в поместье. Но я должен был разобраться с чиновником, потом с Пьером, все подготовить здесь в часовне, я был обязан все успеть одновременно в короткий срок. Это опять же как на войне – когда обстоятельства диктуют план и действуешь полным экспромтом. На мое счастье принесло Байбака-Ачкасова – он еще днем звал меня в секунданты запиской, я отговорился, но написал, чтобы он не мешкал, не откладывал до завтра, долг чести ж! Я его, что называется, завел. Пока вы стрелялись, я успел догнать Капустина у пруда в роще, взял его в плен, затем поехал, не мешкая, на Николину Гору – бросил в окно Хрюнова камень с запиской, вызвал его к часовне. Написал, что при разборе бумаг отца обнаружил важные письма его батюшки Темного, он клюнул на наживку… Его я сразу застрелил. А вот с Капустиным мы еще немного побеседовали, я отрубал ему пальцы, и он мне выложил все, все… И я приготовился к дальнейшему. Единственное, что меня беспокоило, – где устроить тебе засаду, граф? Ты от Хрюнова мог отправиться назад в Иславское, там ведь две дороги. Но мы с тобой оба военные, Евграф, а значит, мыслим примерно одинаково – я решил, что ты непременно решишь проверить часовню в своих розысках Пьера Хрюнова. И я не ошибся. Я устроил засаду в правильном месте. Ты попался в мою западню вместе со своей английской зазнобой.