Чтение онлайн

– Зачем тебе все это надо? Я не понимаю до сих пор. – Евграф Комаровский чуть приподнялся. – Или скажешь, и в тебя вселился Темный и заставил так поступать?

– Эта дохлая образина? – Павел Черветинский кивнул на мумию, наполовину вытащенную из гроба. – Не смеши меня, Евграф. Я не верю ни в духов, ни в бесов, ни в античных богов. Ими просто удобно манипулировать, вселяя в легковерный и темный народ наш ужас и трепет. Это ведь я убил его там, у статуи в парке… Я, а не Гедимин, мой брат…

– Он не твой брат.

– Я считал его братом тридцать лет. – Павел Черветинский вздохнул. – Мы были с ним как одно целое, мы вместе росли. Когда я сбежал из дома на войну с французом, а отец запер его, мы тайком через слуг передавали друг другу вести – письма… Я не лгал тебе в наш тот разговор, граф. Я хотел, я пытался его спасти, но шла война, я не мог… А потом в мае он прислал мне отчаянное письмо о том, что Карсавин забрал его в дом в Горки, что отец фактически продал его Темному на забаву. Я сразу написал лакеям Карсавина Соловушке и Зефиру, я платил им деньги, а они сообщали мне, что с Гедимином. Я вернулся в гусарский полк, под предлогом «конского ремонта» вырвался в Москву, за московской заставой встретился с этими двумя холопами в придорожном трактире… Они мне порассказали такого, что у меня волосы встали дыбом.

Клер, корчась от боли на полу, вспомнила, что им говорил Байбак-Ачкасов про лакеев, которые до него с кем-то еще встречались. Вот оно – то важное, о котором подозревал Комаровский, они не прояснили этот факт до конца, упустив из виду…

– Я верхом помчался домой, скакал полночи. Решил сначала заглянуть в оранжерею в Горках, но там было пусто, тогда я ринулся в Охотничий павильон, а это неблизкий путь. Когда я приехал… Карсавин, Темный… он уже изувечил связанного Гедимина… Эта голая мерзкая гнида узрела меня на пороге и бросилась наутек. Я освободил брата, я сказал ему – сейчас или никогда. Он схватил нож со стола, и мы побежали за Карсавиным. Гедимин его всего истыкал ножом, изрезал, но он был пьян от шампанского и слаб от потери крови… Он его не убил. Тогда я сам ударил Темного прямо в лицо. Ремни, которыми он связывал Гедимина, повесил на шею его Актеону, как удавку. Потом я почти отрубил его безумную башку вот этим.

Павел Черветинский сбросил темный плащ-накидку и вытащил спрятанный сзади под кожаным широким поясом…

Клер даже про боль в груди на миг забыла. В руках Павла Черветинского она увидела… панчангатти!

Правда, он был несколько иной – намного больше, шире, с тяжелым, увесистым лезвием, напоминающим утолщенный ятаган.

– Знакомая вещица, Клер? Как вы меня намедни спрашивали о панчангатти. – Павел Черветинский профессиональным жестом солдата взвесил в руке смертоносное оружие. – Штука в том, что таких панчангатти всегда было два. Точнее, это одно целое – кинжал, его я оставил в брюхе стряпчего специально, потому что его бы опознали как вещь Карсавина, а этот панчангатти – ножны с наточенным острым лезвием, как у топора, – он продемонстрировал им. – Одно вкладывается сбоку в другое. Ножны Карсавин хранил отдельно. А Гедимин, будучи мальчишкой, украл оба панчангатти для меня – мы же вместе собирались на войну с французом, надо было вооружаться… Эту хитрую штуку с секретом – двойной панчангатти – я взял с собой в партизанский отряд. Караулил французов на дороге в образе юнца-юродивого в рваном тулупе, в лаптях. А когда они, эти отступавшие французы, подходили, окружали меня, я пускал в дело оба панчангатти. Обеими руками рубил и резал их, не оставляя в живых никого… Я был силен, ловок, бесстрашен, несмотря на свой младой возраст. Я убивал своих врагов… Оба панчангатти очень долго служили мне верой и правдой.

– Стряпчий не был твоим врагом, – сказал хрипло Комаровский. – И его дочка, и служанка. За что ты их убил? Это ведь не Гедимин! Он тебя не выдал, он защищал тебя до последнего. Он взял убийство Карсавина и лакеев в лесу на себя. Но он поклялся, что это не он убил стряпчего, видимо, он даже не подозревал, что их всех убил ты, Павел!

– Совершенно верно, ты умный человек, граф. Гедимин о том не знал. – Павел Черветинский кивнул. – Я скажу тебе правду. Прежде чем я разделаю этим панчангатти-тесаком тебя, все тебе открою без утайки. Итак, лакеи Соловушка с Зефиром… Ты правильно угадал, их убил тоже я, точнее, в лесу-то мы следили за ними вместе с Гедимином, но от него было мало толка. Соловушка с Зефиром слабоумием не страдали, они быстро связали концы с концами – нашу встречу в трактире за московской заставой и убийство Темного. Они смекнули, что я прямо из трактира поскакал в Горки. Им оказалось мало денег, которые им отписал Темный. Они были алчные продажные твари – попытались меня шантажировать. Один раз я от них откупился, хотя платить было особо нечем, мы же разорены… Я отдал им половину своего годового полкового жалованья. Но на Святки они снова заявились ко мне за деньгами. И тогда я решил их убить. В лесу, где они охотились на косулю с той дурацкой оленьей башкой, что досталась им в качестве барского наследства, я вместе с Гедимином охотился на них. Панчангатти и там мне очень пригодился. Я выучился метать его – лезвие вонзалось при броске прямо в лицо, перерубало кости черепа. А потом я решил, что надо все обставить так, словно со своими слугами в лесу расправился воскресший Темный. Я повесил обезглавленный труп на дерево. На войне я тоже так делал – вешал покалеченного француза на сосну на лесной дороге, где шел обоз, мазал стволы кровью. У мусью-лягушатников поджилки тряслись, когда они видели все это. А в случае с лакеями я желал одного – чтобы мы с Гедимином остались во всей этой истории вне подозрений. Пусть местные болтают в страхе, что это все Темный, а жандармы теряются в догадках. Ведь даже обер-прокурор Посников, как я слыхал, человек несуеверный, купился на ту мою военную уловку.

Черветинский, поигрывая панчангатти, словно примеряясь, подошел к растянутому на полу у подножия статуи Евграфу Комаровскому.

– Ну а теперь то, что ты хотел услышать перед смертью, граф… Об убийстве стряпчего, его девчонки и служанки… Как говорят на английской родине мадемуазель Клер – ничего личного. Обстоятельства меня вынудили. Дело в том, что чиновник Капустин открыл вам сегодня только две тайны своего патрона. Но у стряпчего Петухова имелась и третья.

Клер, превозмогая боль, держась обеими руками за грудь, вся обратилась в слух.

– И он ею поделился лишь со мной одним по секрету. Потому что тайна касалась только меня. – Павел Черветинский помолчал. – Я уже год знал, что Гедимин не мой родной младший брат. Капустин не соврал – наш дражайший папаша сам так объявил в припадке ярости, когда Гедимин отказался жениться на богатой испанской девчонке.

– Он так поступил, потому что узнал, что болен сифилисом. Гедимин ее пожалел. – Комаровский смотрел на него.

– Да, он был добрый малый… в детстве такой смешной, красивый, как картинка, лакомка, неженка. – Павел Черветинский умолк на секунду. – Единственный родной мне человек во всем нашем адском зверинце, которого я обожал и любил. Но это ведь он столкнул нашего папашу с лестницы тоже в припадке отчаяния и буйства, когда узнал, что не родной сын, не наш, не Черветинский, и не поверил этому. Даже тогда я был на его стороне – считал, если умрет наш батюшка, так тому и быть… Но отец выжил, превратился в полного идиота, а я… Я уговорил Гедимина не рвать брачный договор. Я убедил его – сказал, что его болезнь сейчас уже успешно лечится, с теми деньгами, которые он получит в приданое за Лолитой, он сможет позволить себе лучших европейских врачей. Сказал, что они вообще после свадьбы могут жить раздельно, она ведь так юна… совсем ребенок еще… Короче, только меня он и послушал и подчинился мне. Но его безумие, его страсть, его неуемная похоть, которую вселил в него сифилис, полученный от Темного, заставляла его в припадках умоисступления выходить на собственную охоту на всех тех несчастных баб, которых он поимел в придорожных кустах. Я сначала не знал, что это он творит. Случай со Скобеихой меня надоумил – я в тот вечер, когда выбросил ее на дороге, вернулся домой злой, как черт, и пожаловался ему одному – такой облом. И он мне посочувствовал, а потом отправился на конную прогулку. Понимаешь, граф, он один знал то место, где валялась в кустах та пьяная блудница… Я обо всем догадался. Но я не лгал тебе, граф – я бы и в этом случае до последнего защищал Гедимина, вообразившего себя новым Актеоном в маске, от вас, от легавых жандармских псов… Даже зная, что он не родной мой брат, а психопат и насильник… В том, что случилось потом между нами, виновата третья тайна стряпчего. Она все изменила кардинально. Потому что это было великое искушение. Испытание. Перед которым никто… ты слышишь, граф, никто бы не устоял!

– Что за третья тайна? – спросил Евграф Комаровский. – Она как-то связана с наследством старого кастеляна Польши, которое получал по завещанию твой неродной брат Гедимин?

– Ты почти угадал. Но ты не знаешь самого главного. Того, до чего сумел докопаться стряпчий Лука Лукич Петухов. Он недаром слыл великим судейским крючкотвором и законником.

Павел Черветинский перебросил панчангатти с руки на руку, он опять словно примеривался, стоял над распростертым на полу Евграфом Комаровским.

– Умник-стряпчий открыл одну важную деталь в составлении завещания, которая разом изменила все. Он изложил все мне сначала в письме, как только узнал о смерти кастеляна и о том, что завещание на имя Гедимина сохранилось. Затем он подробно объяснил мне все при встрече. «Да, – сказал он, – Гедимин не родной сын вашего отца и не ваш младший брат, он не Черветинский по крови. И если об этом станет известно наследникам из родов Радзивиллов и Понятовских, которые тоже являются младшими ветвями рода Черветинских-Рагайло, будет затеян нескончаемый судебный процесс о признании завещания недействительным. Однако тонкость состоит в том, что оба рода – не прямые наследники по женской линии, и только ваш род Черветинских по мужской. Первое завещание, которое написал кастелян на имя вашего отца с условием наличия у него прямого наследника по мужской линии, составлялось еще до второго раздела Польши. И по тем законам, которые действовали в наследственном праве тогда, а это еще были законы Польского королевства. Второе завещание, которое кастелян составил на имя Гедимина, называя его единственным наследником, составлялось при смешанном законодательстве – с 1807 году еще было в силе наследственное право Польши, но и действовали законы Австро-Венгрии, подданным которой в тот момент уже был кастелян. По законам Польши наличие завещания на Гедимина исключало из круга наследников всех остальных. Таков был закон, и в случае его смерти имущество и деньги отошли бы казне. Наследники, отдаленная родня ничего бы уже не получили. Но после войны с Бонапартом Австро-Венгрия еще дважды меняла законы наследственного права. И все изменения имели обратную силу!» Это и было самое главное, на что обратил внимание стряпчий. «Так вот, по действующему ныне закону совсем иная картина получается – объявил мне он торжествующе. – Даже если завещание на имя Гедимина признают в суде недействительным из-за отсутствующего родства с кастеляном, то сразу вступает в дело право наследования по закону. А по закону имущество отходит второй очереди наследников внутри рода по мужской линии. По австро-венгерскому закону все достояние кастеляна в таком случае достанется вашему отцу – а он недееспособен и признать его таковым в суде не составит труда из-за его болезни. И тогда единственным законным наследником по мужской линии кастеляна становитесь вы, Павел». Так объявил мне наш стряпчий – он был горд и доволен, уверял меня, что деньги кастеляна все равно достанутся нам с Гедимином, которого, как он выразился, «вы продолжаете считать братом, несмотря ни на что, и это отрадно и благородно».

– Какой же ты иуда. – Евграф Комаровский с силой рванул руки из пут.

Павел Черветинский расхохотался.

– Умница ты, граф, все сечешь на лету. Когда я это услышал… Черт возьми, это ведь не вилла в Тоскане, которая досталась бы Гедимину при женитьбе. Это земли в Польше, угодья в Померании, в Венгрии, два замка под Веной, поместья в Тироле, верфи в Гданьске, банкирские дома в Амстердаме и Милане – кастелян и туда вкладывался, он прожил долгую богатую жизнь и умел приумножать капиталы. Фантастическое состояние, европейское богатство – это полная свобода, весь мир у твоих ног… Но была одна закавыка, и стряпчий меня тоже о ней на свою беду предупредил. Сначала ведь надо было признать недействительным завещание в пользу Гедимина! Доказать, что он не сын Черветинского Антония. А батюшка мой уже свидетельствовать в суде не мог в силу потери разума. Мои слова подверглись бы сомнению, свидетельство стряпчего тоже, если бы только Гедимин уперся, нанял юристов и начал бы доказывать обратное. Ведь тридцать лет никто не имел сомнений в его происхождении. Стряпчий сказал – вспомните процесс семьи князя Хрюнова. Тринадцать лет он тянется, и ваш будет тянуться очень долго. А состояние кастеляна перейдет на время тяжбы под опеку Геральдического совета. И возможно, так будет лет двадцать, а то и больше… И я подумал – я не готов столько ждать. Мне цыганка еще на войне нагадала, что у меня будет жизнь короткая, но яркая. Я любил Гедимина, но было только вопросом времени, когда он, безумный, попадется в руки твоих стражников, граф, напав на очередную бабу в припадке похоти. И тогда по суду он угодит на каторгу. Завещание кастеляна вообще тогда окажется под большим вопросом. Понятовские и Радзивиллы сразу вступят в игру, чтобы отнять у нас все – не насильнику же и душегубу отдавать честь и деньги столь славного рода! Возможно, вмешается сам государь и своим указом просто лишит Гедимина всех прав гражданского состояния. За изнасилования ему грозила вечная каторга, он будет бесполезно гнить на ней… Но вот за убийство стряпчего… Граф, вы же в своем судилище над декабристами фактически снова возродили в России смертную казнь, которой не было столько лет. И Гедимина бы за убийство быстро вздернули на виселицу. Я сразу прикончил бы двух зайцев – устранил бы его уже окончательно и… убрал бы такого важного опасного свидетеля, как наш стряпчий. Он сыграл свою роль, он слишком много знал о наших делах, он, как тот мавр в пьесе, мог уже отбыть на тот свет.

– Аглая, служанка – их ты тоже растерзал там в доме…

– Я хотел, чтобы в дело снова вступил старина Темный во всем своем ужасающем великолепии, – усмехнулся Павел Черветинский. – Давнее пугало должно было снова меня выручить, как и в лесу. Прикончи я одного стряпчего, и снова начали бы плодиться подозрения – Гедимин отрицал бы убийство, судейские начали бы копать, Радзивиллы и Понятовские наняли бы сыщиков-соглядатаев… И как бы все еще обернулось – неизвестно. А потом я опасался тебя, граф. Ты упрямый, ты бы тоже не отступил, начал докапываться до сути. Поэтому выглядеть мое убийство должно было как кровавый кошмар. Я убил троих человек, из которых опасность для меня представлял лишь стряпчий, остальные были только нежеланными свидетелями убийства. И так как я все там в доме жутко обставил… Ну, конечно, здешние снова сразу заговорили о Темном! Гедимин же своим необузданным поведением, повторным нападением на твою англичанку, граф, и на собственную невесту лишь сыграл мне впоследствии на руку. Спроси любого в оборвихинском трактире – кто их всех убил? Темный. Только вот в шкуре моего брата. А когда здесь в его храме завтра обнаружат еще и всех вас – ужас вообще воцарится в Одинцовском уезде, и молва будет все это нести через годы и века. Всю эту нашу дикую, безумную легенду о Темном, о чудовище, безжалостном и кровавом. А я тем временем, убив тебя, Евграф, и твою английскую умницу, сующую во все свой нос, прикончив чиновника, который, оказывается, тоже много чего мог рассказать, останусь вне подозрений! Я получу свое богатство и тихо слиняю отсюда. Уеду в Париж. А потом, может быть, в Лондон. Прокатился бы туда с удовольствием с твоей красоткой Клер, да вот беда – она мне нужна здесь.