Чтение онлайн

— Что касается перечисленных «узких мест», — продолжила Елизавета, — тормозящих или мешающих резкому подъёму реальных отраслей народного хозяйства, необходимо их глубоко, но быстро изучить и разработать дорожные карты, чтобы скоординированно реализовать комплекс мер по синхронизации всех направлений развития.

— Относительно острой нехватки управленческих кадров в промышленности и офицеров в армии и на флоте, я думаю, есть смысл издать что-то типа «Указа о пользе империи», согласно которому молодые дворяне по окончании обучения должны будут обязательно поступать на гражданскую или военную службу. В случае, если они нигде не обучаются, то в восемнадцать лет они будут направлены на работу, востребованную в Великобритании, в соответствии с их наклонностями и навыками. Также можно разработать меры по поощрению дворянства, верно служащего империи и наказании нерадивых. Пока это только мысль, мы в этом направлении ещё подумаем и надеюсь, парламент также оперативно разработает законы, — задумчиво проговорила королева.

Секунду помолчав, Елизавета добавила: — А относительно того, что недавно мы вернулись к обязательной военной службе по призыву, думаю, будет справедливо, предусмотреть в законах призыв на неё также и тех, кто ранее в силу каких-то причин не служил.

Собственно, заседание королева Елизавета и проводила для того, чтобы озвучить эти идеи и вбросить их в прессу. За две недели возможные проекты указов обсосут со всех сторон и их публикация будет воспринята спокойно. А список мер к уклонистам от долга перед империей, правительство издаст месяца через три, после того, как парламент разовьёт королевские идеи в законах. Раньше предлагаемые меры воздействия публиковать нельзя, дабы не спугнуть парламентариев: меры жёсткие — для болтающихся без дела дворян, независимо от титула и должностей их родителей и дедушек, предусмотрено два варианта — либо мелким управляющим на завод, либо командиром взвода в армию.

— Заодно и всех «обнулившихся» заставим работать, — подумала Елизавета. — А то накупили таблеток из-под полы в кабаках, наглотались и теперь сидят по поместьям и дворцам и изображают страдание по утраченной магической силе. Ну и плебс заодно приструнить можно — всех мигрантов необходимо будет поставить под ружьё — никто же из них Англии не служил…

Севернее Владимира. Деревня Первозваново.

Утром просыпаюсь и сразу — в конюшню; точнее — к конюшне. Зная, что я буду, конюхи рано утром выпускают в «прогулочную зону» Ветра, где он не спеша разминается, дожидаясь, пока я не приду. Он всегда издалека узнаёт меня и бежит к ограде, приветствуя негромким ржанием. Ветер стал спокойнее, рассудительнее, чем был в юности. Ну, что: вырос, становится самодостаточным. У коней другой темп взросления и за годы после переезда из Бурятии он здорово изменился — если во время знакомства, в Бурятии, он был, по человеческим понятиям, парень, то теперь уже однозначно — взрослый мужик. Есть у него, конечно, свои тараканы в голове, хотя у кого их нет? А может, и не тараканы — кто там в голове у коней бегает? И он язык лучше стал понимать — я же с ним много разговариваю. И вижу, как он по-разному воспринимает мои слова. Иногда смотрит искоса и продолжает жевать траву, типа: ну-ну, хозяин, рассказывай… сахар только не забывай на ладонь класть… А иногда весь напрягается, широко раскрывает свои коричневые глаза и внимательно слушает, замирая. И сам он при этом подбирается, и уши у него торчком, как у овчарки, и изредка синхронно подрагивают. И вид такой удивлённый; ну прямо вот сейчас скажет: — Да ты что? Ну надо же!

Седлаю коня и Ветер привычно направляется к воротам деревни: вначале у нас разминка, а потом тренировка по прохождению дистанции триатлона. И стрельба из лука и занятия с саблей — тоже каждый день.

Владимир. Монастырь.

— Проходи, проходи Татьяна, присаживайся. Что-то ещё вспомнила? Слушаю тебя внимательно… — тяжело поднявшись, отец Игнатий пересел из кресла за большой стол и посмотрел на Татьяну, разместившуюся напротив.

Сестра Татьяна уже в третий раз общалась с отцом Игнатием — того интересовали подробности четырёхлетней давности, когда на Троицу едва не умер Андрей. По мере того, как какие-то мельчайшие детали всплывали в её памяти, она рассказывала их Игнатию, чтобы картина того давнего происшествия была полнее. Вот и в этот раз она уточнила подробности короткого разговора с игуменьей, вспомнила про постоянный скулёж Красавки, вертевшейся рядом вместе со щенками, и неожиданно резко отпрыгнувшей в сторону, а потом вернувшейся; примерно пересказала разговоры детей и прихожан, стоявших рядом.

Вздохнув, Татьяна продолжила: — А по самому Андрею нового не вспомнила. Я Вам говорила: когда у него сердце отказало и ему помогали, я в какой-то момент поняла, что Андрей принял то, что он умирает. И смирился с этим. Я уж молитву отходную собралась читать. А потом как будто ветерок небольшой, дуновение такое, без шевеления. И сердце у него забилось… У меня аж слезы от радости на глаза навернулись. Какие уж там подробности! А там и скорая подъехала.

— Я тебя просил подумать: что главное в Анатолии и в Викторе? — продолжил беседу новым вопросом отец Игнатий.

Немного помолчав, Татьяна собралась с мыслями и ответила: — Даже у хорошо знакомого человека выделить главное сложно — чужая душа, она, известно, потёмки. Но вот по Анатолию Дмитриевичу можно сказать, что он очень светлый человек, не зачерствел, не смотря на все невзгоды, через которые прошёл. И в нём, наверное, вот это доброе отношение и является главным. Он же не стерпел, когда солдаты погибли и с генералом у него из-за этого конфликт вышел. А если не о духовных качествах говорить, то, наверное, как и все, думаю, что главное у него — военные навыки: он что в седле держится, что стреляет, что с мечом. Да и ребятишками нашими занимается — и воспитывает, и обучает. А это тоже командирские навыки нужны.

— Понятно, — согласно кивнул отец Игнатий. — А по кузнецу, по Виктору, что-то сказать можешь?

— С ним ещё сложнее, он всё время в своей кузне работает, — ответила Татьяна. — Иной раз за две, а то и три недели ни разу его не вижу. Но все в монастыре говорят, что у него есть особое чутьё на время: не только при ковке металлов и всяких там его разогревах. Но и в повседневной жизни. Если он приходит и говорит, что чему-то настала «пора», матушка игуменья тут же людей отряжает, чтобы они это сделали. И всем наказывает, чтобы его слушали, так как не раз убеждались, что чутьё у него очень хорошо работает.

Подмосковье. Поместье графов Раевских.

Каждый раз, когда Софье с детьми удавалось вырваться из Москвы, был праздником в загородном имении семейства Раевских. И для Софьи с дочерями и Александра — это тоже было приятным, а зачастую и долго ожидаемым, событием. После застолья старшие разместились в гостиной, обсуждая новости, а Александр помчался на улицу — в поместье для него держали коня, на котором он любил кататься, вырываясь «на природу».

К Софье, вышедшей на крыльцо полюбоваться на сына, присоединился и глава рода — Павел Николаевич Раевский.

— Как гарцует! С каким наслаждением он катается! Прирождённый всадник! — восхитился Раевский внуком.

Софья согласно кивнула: — Ну так! У вас только и отдыхает. В Москве время по минутам расписано, и даже если это вроде бы отдых, но ты на публике — то это уже работа.

— Растёт как быстро! Давно ли я его в руки брал и в седло подсаживал? А сейчас: рост — как у меня.

— Труднее с ним становится. Ещё год-полтора назад я для него авторитетом была, на всё понятливо кивал головой. И делал, как я скажу. А теперь — не только мама потеряла возможность на него влиять, но и на любое чужое мнение он собственные умозаключения иногда такие выдаёт, что оторопь берёт; спорит на пустом месте, или просто говорит, что сделает не как советуют, а как считает нужным. А если я ему начинаю говорить, так у него аргументов тут же полный список. И все ведь правильные, не поспоришь!

— Все пацаны через это проходят, взросление. А его к управлению империей готовят, он и умозаключения должен делать уметь, и аргументы приводить, — немного помолчав ответил Павел Николаевич.

— Все… — согласно кивнула Софья.

Они помолчали несколько минут, и повернувшись, дочь спросила: — Папа, ты же думаешь, глядя на него о том же, о чем и я? Что их могло бы сейчас двое по двору на конях носиться?

— Нет, сейчас об этом не думал. А вообще, конечно, думаю. Реже с годами…

— А я каждый день.

Отец приобнял Софию: — Иногда коридор возможных решений оказывается настолько узким, что хороших вариантов попросту нет. Лет двадцать назад, за ленточкой, отступали мы. И чтобы вывести семьсот человек «мирных» и роту, их сопровождавшую, мне пришлось бросить во фланговую атаку лучший взвод. Роту и гражданских я вывел, а из атаковавшего взвода ни один не вернулся. Оттянули они поляков на себя, но все полегли.

— Или из истории нашего рода, — продолжил Павел Николаевич, — подвиг пращура нашего, Николая Николаевича: в войне с Наполеоном корпус Раевского прикрывал отступление наших войск, нужно было дать время армии Багратиона переправиться через Днепр; не сумей Багратион войска увести — проиграли бы мы войну в самом начале. В сражении под Салтановкой около Могилёва, у Раевского было пятнадцать тысяч солдат, а у французского маршала Даву — под тридцать. Сражение шло с переменным успехом, и когда после ранения командира Смоленского полка, наши войска дрогнули, Николай сам повёл корпус в атаку.