Имперский триатлон
Шрифт:
Не будет у меня такого шустрого пацана. И бабушка — это ведь всего лишь постаревшая мама: её бы у моих детей в принципе не было — неизвестно кто моя мать и что они с отцом совершили такое запретное, что я нулём уродился. И мне нельзя детей иметь — чтобы они потом не мучились всю свою жизнь. И когда в пятилетнем возрасте в наш приют приезжали выбирать ребёнка, меня не взяли. Повезло Серёжке — он был не самым умным и разговорчивым среди нас, но самым бойким. Мы все его поздравляли, и все завидовали…
Мне просто не повезло; а взяли бы они меня и потом оказалось, что я — ноль! Жизнь закончилась. Триста тридцать три, три тридцать четыре…
И потом: время — оно же растяжимое. Много ли было впечатлений за жизнь у этой бабушки? Люди иногда годами живут однообразно, однотонно, без событий и впечатлений: дом-работа-дом; телевизор-смартфон-телевизор. У меня жизнь била ключом. Может, я просто слишком спешил жить и выбрал все жизненные ситуации и события, что были мне отведены? Все, до капли. Как капли крови у солнца — оно ведь не умирает, пока все его капли не вытекут, а как вытекут — солнце умрёт. И поэтому, выбрав весь объём событий, моя жизнь закончилась…
Этажом ниже с несильным скрежетом остановился лифт; послышался шум раздвигаемых дверей и торопливый женский голос: — Серёженька, как доедешь, позвони, чтобы я не беспокоилась. А то вдруг что…
— Мама, тут ехать-то пятнадцать минут. Ну что может быть?…
Женщина ещё что-то сказала, но её слова совпали с грохотом сдвигавшихся створок лифта и началом его движения, и я не расслышал, о чем шла речь. Парень тоже крикнул в ответ что-то короткое и бодрое…
Пятнадцать минут ехать, в самом деле — что может быть? И у меня не может ничего быть. И вообще все проблемы исчезнут… Не помню уже, когда у меня так было — чтобы не приходилось решать проблемы и они не нарастали изо дня в день. Шестьсот шестьдесят пять, шестьсот шестьдесят шесть…
Выход на чердачный этаж и на крышу оказался не заперт: небось, к зиме коммуникации готовят. Осень скоро. А там и зима.
Лето закончилось.
По вертикальной металлической лестнице поднимаюсь в маленькую надстройку на крыше и через квадратную дверцу выбираюсь на тёплый рубероид. Присев на порожек, снимаю кроссовки и ставлю их сбоку.
Забавно — от крыши идёт тепло и босым ногам почти горячо, но здесь, на верху, прохладнее, чем внизу — и лёгкий ветерок бодрит. Внизу видны машины, спичечными коробками медленно ползущие по улицам. Багровое солнце мучается, насаживаясь на пики башенных кранов и не имея рук и ног, чтобы оттолкнуться, корчится от боли, заливая запад своей кровью, но всё никак не решится умереть.
Не надо мучиться, нужно быть решительным. У меня-то ноги для толчка есть.
День закончился. Лето закончилось. Жизнь закончилась.
И если в первый раз мысль о закончившейся жизни была для меня удивительным открытием, то теперь я воспринял её как правильную и уже установившуюся данность.
В белых носках ступаю по чёрному рубероиду. Усмехаюсь всплывшей детской мысли: шла собака по роялю… ноги в носках как две белые клавиши на сплошном чёрном ряду рояля. Два маленьких белых пятнышка на громадном чёрном саване жизни. И у меня бы жизнь стала такой — а какой она ещё может быть у «нулёвки» в мире, где каждый с благоговением смотрит на справку о магической силе?
Как-то отстранённо успеваю обрадоваться, что на крыше нет ни камешков, ни песка. Да и откуда им быть — ветром всё сдувает… шагнув несколько раз, остановился, чтобы ещё раз взглянуть на солнце. Вспоминаю про часы, возвращаюсь к кроссовкам и кладу их в обувь. Ну, можно считать, что последнее дело сделал. Прикидываю, как никому не помешать внизу, да и детей напугать не хочется; прохожу по крыше немного вдоль дома и приближаюсь к краю. Дом новый, деревьев внизу нет, ветки не помешают.
Вдыхаю полной грудью…
— Андрей, стой! — раздаётся за спиной.
Разворачиваюсь на знакомый голос и вижу сестру Татьяну, только что шагнувшую на крышу из надстройки с лесенкой.
Удивляюсь бледности её лица и двум полоскам на лице — от слёз…
Отрицательно машу головой: — Нет. Я всё решил. Всё кончено! Ты меня не остановишь.
— Я не буду тебя останавливать. Я с тобой.
Подойдя, сестра Татьяна вкладывает мою руку в свою…