Чтение онлайн

— Павел Кузьмич не будет. Извинялся. Надо срочно в шестую бригаду. Так что пошли. Пора.— И потащил за кулисы, чтобы появиться, как президиум, со сцены.

Во мне все клокотало.

— Идиотизм! Это же обман! Отменяй лекцию! Катаев опешил:

— Ты что, белены объелся?

Мы стояли в комнатке за сценой, где когда-то Нассонов при нас распекал дружков своего сына.

— Быть довеском к каким-то заезжим халтурщикам не желаю!

— Постой. Во-первых, они не халтурщики, а такие же трудяги, как и мы с тобой… Во-вторых, объясни толком, что с тобой?

Я объяснил. Коля почесал затылок:

— Аи да тетя Мотя! Стратег! Я сам дивлюсь, никогда на лекции столько народу не приваливало…

— Дура она, а не стратег. Если всякий будет поль­зоваться своим положением…

— В дальнейшем этот передовой опыт надо использо­вать! — засмеялся Коля, хлопая меня по плечу.— Не ки­пятись. Я ей скажу. Хочешь, выговора добьюсь?

— Ей твой выговор что козе баян,— буркнул я. Ничего не оставалось делать, как положиться на судьбу и свое красноречие.

Мы вышли на авансцену. Коля, из-за отсутствия дру­гого начальства, сел за стол под зеленым сукном.

— Товарищи! — начал я, запинаясь от волнения.— Во-первых, хочу устранить недоразумение, вышедшее не по инициативе и не по указанию организаторов нашей беседы. Лекция сама по себе, а выступление артистов, за которое вы заплатили деньги, само по себе. Так что, если у кого нет желания слушать меня, тот может независи­мо от этого прийти на концерт после лекции.

По залу прошел шумок. Послышались голоса:

— Сразу бы так и сказали! — Ничего, посидим ужо.

— Валяй, может, ума прибавится…

— Это была личная инициатива тети Моти,— уточ­нил с улыбкой Коля. И добавил: — Она, как вы знаете, генеральный директор клуба.

— Заставь дурака богу молиться…— откликнулись в задних рядах со смешком.

Но никто не ушел. Я решил начать не по бумаге. Тем более, первую страницу знал наизусть — переписывал раз пять.

Глядя прямо перед собой, я выпалил ее слово в слово. О том, что в капиталистических странах с каждым годом растет число алкоголиков, наркоманов, а также коли­чество преступлений, часто сопутствующих этому пороку.

— А у нас? — раздался чей-то голос.

— У нас количество людей, потребляющих спиртные напитки, с каждым годом все уменьшается, так же как снижается преступность,— ответил я. На этот вопрос у меня был ответ в лекции. Но значительно позже. И те­перь вся стройная система полетела к черту.

Я чувствовал, как на моем лбу выступили капли пота, и достал платок. Мои пальцы оставили на нем явствен­ные чернильные пятна. Если теперь вытереть им лицо, чернила перейдут на него. Покомкав платок в руках, я сунул его обратно в карман.

Наизусть продолжать я уже не мог. И пока отыски­вал место, на котором остановился, мысленно кляня пе­ребившего меня вопросом, в зале поднялся шумок.

Строки перед моими глазами плясали, путались, я совершенно растерялся. Найдя наконец фразу, нужную мне, я уткнулся в бумагу и стал шпарить, не поднимая глаз на аудиторию.

И полетели слова о том, что алкоголизм — наследие прошлого, что преступность сократилась бы наполовину, если бы люди перестали совсем потреблять горячитель­ные напитки, что опьянение недопустимо для советского человека и чуждо его моральному облику. Круглые фра­зы, с законченными формулировками. Когда я дошел до влияния алкоголя на распад семьи и брака, я поднял глаза.

Меня слушало от силы человек десять. Я посмотрел на Колю. Он напряженно вглядывался в шевелящиеся ряды голов, словно гипнотизировал, чтобы сидели спо­койно. Аудитория частью дремала, частью перешептыва­лась, делилась станичными новостями, перекидывалась шуточками.

Мой голос сник. Я вдруг вырвал из общей массы се­дую шевелюру Арефы Денисова. Он смотрел на меня пе­чально и, как мне показалось, переживал за меня, за ту неловкость, которая назревала неотвратимо.

Коля Катаев не выдержал и постучал карандашом по графину. Но этот тупой звон, вконец лишивший меня уверенности, только на минуту утихомирил станичников.

Когда я дошел до фактов, которые, по моему мнению, должны были заставить задуматься и охать слушателей (действие алкоголя на животных, на человека и печаль­ные, даже трагические последствия этого), появились первые дезертиры. Они, пригибаясь, потихоньку проби­рались к выходу. Дело окончательно проваливалось…

Я понял: надо спасать положение. Но как? Факты и цифры для них —пустая арифметика, абстракция, так же как и те истертые, читаные-перечитаные и слышан­ные-переслышанные фразы, которые я пачками выписал из книжек, брошюр и которые теперь не доходили до них. . Доконала меня спокойная реплика:

— Для чего же ее, растлительницу и совратительни­цу, продают, горькую-то? Пистолеты-наганы вон не про­дают…

Я споткнулся и стал. Как израсходовавшая горючее машина, окончившая свой бег по инерции…

Пропади пропадом тот час, когда я затеял всю эту историю!

— Рассчитывают на возрастающую сознательность народа…— ответил я с пафосом. И мой голос потонул в громе смеха.

— Пусти козла в огород! — ухнула какая-то женщи­на, теребя своего соседа, по всей видимости, мужа, за жидкий чуб.— Будет сосать, пока за вихор не оттащишь. Запретить ее!

— Прокуратурой запретить! Все женщины спасибо скажут!

— Ишь, все! — усмехнулся один из мужиков.— Нонче вы похлеще нашего прикладываетесь… Вовсю исполь­зуете равноправие…

Мужичка дружно поддержали. Кто искренне, кто из озорства.

Я, честно говоря, обрадовался передышке. И Коля Катаев понял, что надо накалить обстановку. Он не сту­чал по графину, с улыбкой смотрел в зал.

Что вопрос всех волновал, это чувствовалось. Всех за­девал крепко.

…Порыв мой был честный. Это был действительно по­рыв, в котором искренность, разум, наболевшее вырывались единым дыханием словно одна фраза, которую долго ищешь, пригоняя мысли и слова в четкий пучок чувства.

— Мне повезло,— сказал я тихо и кажется взволно­ванно, когда страсти, бушевавшие в моих слушателях, почти улеглись.— Мне повезло, что мой отец не погиб на войне. Это хорошо, когда у тебя есть отец.

Я вдруг увидел, что простые слова, обыденные и мои, совсем отличные от тех, которые я только что тарабанил с чужих страниц, заставили зал умолкнуть. И удивиться их простоте.

— И какая глупость, какая, черт возьми, жестокость по отношению к своему сыну оставить его сиротой в наше время. Вы знаете, о ком я говорю. Умирают от болезни, от старости, от несчастного случая, в конце концов герой­ски, на посту. Но от водки!..