Чтение онлайн

— Вы, наверное, думаете, «а при чем тут я»? — блеснув стеклами очков, спросил Кот, глядя на недоуменное лицо Снежаны. — Да при том, что для такой вот операции, так сказать — шутка ли — весь мир перекроить! — медиум должен отдать все свои силы без остатка! А потом — хлоп! — даже души от него не останется, не то что тела! Будет одна неразумная жалкая тень! Как му-ш-шка жу-ж-жащая, вот и все-с! — Кот пронзительно зажужжал, удивительно виртуозно подражая насекомому, а потом хлопнул лапками друг о друга, звонко его раздавив. Снежана опять закусила губы, с трудом подавив в себе плач, а Кот опять хитро на нее взглянул, блеснув стеклышками пенсне, и продолжил: — Но тут моя госпожа уже не выдержала. Ведь пока художник жив, жив и его портрет, а значит, есть тогда и у нашей госпожи дверка в ваш пр-р-релестненький мирок, нет художника — нет и дверки — все прос-сто-с! Художник для нас — ключик-с, золотой ключик-с, если угодно-с, хи-хи! А так — забирайте вы его себе, живите с ним, сколько хотите-с, нам не жалко! Ну, теперь, надеюсь, вам все понятно-с, почему наша госпожа ну никак не заинтересована в том, чтобы наш художник превратился в тень? Но, с другой стороны, и открыто вырвать его из рук отца она тоже не может. Но способ все-таки есть! — торжественно сказал Кот и, остановившись, повернулся мордой к Снежане. — И здесь без вас нам просто не обойтись, а потому мы — в моем, так сказать, лице — предлагаем вам сделку! — Кот на цыпочках, неслышно, как могут это делать только животные его семейства, подкрался к Снежане и зашептал: — Сделка такова — вы помогаете нам, а мы спасаем вашего любовника. Как вам такой расчет?

— И… что же от меня потребуется? — настороженно прошептала Снежана.

— А-а-а! Пара пустяков! Ну, сущие пустяки, право! — махнул лапкой Кот. — Всего-то навсего, тепло вашего тела, простите за хамство, хи-хи! Видите ли, он полностью истощен, высосан весь, как моз-зговая косточка-с… — И в руках Кота неизвестно откуда появилась толстая мозговая кость, из которой он с шумным хлюпаньем высосал все ее содержимое.

— Ради любимого я на все согласна! — решительно кивнула Снежана.

— Ну и замечательно-с! — воскликнул Кот, чуть ли не подпрыгнув от радости. — Я так и думал… А госпожа еще сомневалась, а вот она, туточки, мяу! Живая и здоровая, розовень-кая, как персик, сочненький персик! — Кот смачно чмокнул губами. — Ну а теперь — милости пр-р-росим! — Он опять изогнулся в учтивом поклоне, указывая верхними лапками на портрет.

На этот раз, как тут же отметила про себя Снежана, портрет действительно ожил — глаза ее собственного двойника заблестели, на губах появился влажный блеск, на щеках — румянец, губы растянулись в улыбке, ветви деревьев на заднем фоне зашевелились, послышалось утиное кряканье и шелест волн пруда. Свет полуденного солнца полился в комнату из портрета, будто из открытого окна, и рука девушки потянулась к Снежане:

— Возьмись за мою ладонь! — послышалось мягкое, ласковое, мелодичное сопрано. — Добро пожаловать в Зазеркалье!

Снежана взяла тонкую, но необыкновенно горячую руку, протянувшуюся к ней из портрета, и ее словно ударило электрическим током, но она не испугалась, а смело сделала шаг вперед, потом другой и… вот она уже оказалась на зеленой лужайке перед белой беседкой, а чуть поодаль, на невысоком холме, стоял розовый замок, на шпилях которого гордо реяли белоснежные знамена, и шпилей на замке было ровно ОДИННАДЦАТЬ.

Черное марево густого тумана — жирного, холодного, мертвого. Тумана без конца и края, без проблесков света, чем-то напоминающего арктический океан в период полярной ночи, но без островов, берегов, без живности и света, даже без айсбергов и дрейфующих льдин. Одно бескрайнее и однотонное море, холод которого пронизывает до костей, лишает жизни разум, умерщвляет чувства — все, кроме одного — осязания — и, наверное, лишь для того, чтобы помучить свою жертву бесконечным ощущением ледяного холода и пустоты…

Но вот, когда, казалось, мозг готов взорваться от невыносимой пытки ледяным безмолвием, вдруг где-то вдали он увидел просвет. В необъятном черном жирном мареве появилась какая-то тонкая и изящная золотистая сеть, от которой исходило живительное тепло. Его неодолимой силой потянуло к этой сети, а потом, когда ее мягкие шелковистые горячие нити опутали его со всех сторон, поток энергии живительным разрядом ударил в его мозг, разум очнулся от спячки, и он вспомнил все… А потом его потащило куда-то вверх с огромной, головокружительной быстротой…

Ганин тяжело выдохнул, будто он действительно только что вынырнул из глубокого океана, и глухо закашлялся. Внутри себя он по-прежнему ощущал арктический холод. Он хотел было поежиться и зарыться, как когда-то в далеком детстве, под теплое одеяло, но почему-то не смог этого сделать — мышцы были полностью парализованы холодом, так что он не мог пошевелить ни руками, ни ногами.

— Не делай ничего, леж-ж-жи, как леж-ж-ж-жишь, не подавай виду, что ты прос-с-снулся… — раздался тоненький пискливый голосочек у самого уха. Ганин с трудом приоткрыл глаза. Он лежал в полутемной комнате, а прямо над ним плясал в воздухе маленький комарик.

Ганин с трудом кивнул. Внезапно до его слуха донесся звериный храп. Ганин с трудом повернул голову на звук и увидел, что рядом с ним на кровати лежит здоровенная песочно-желтая львица и, свернувшись клубком, прямо как домашняя кошка, крепко спит. Впрочем, ее уши, как и у всякой кошки, были настороже и время от времени шевелились даже во сне. Услышав звук движения головы Ганина, она тут же открыла глаза, и в них вспыхнули яркие песочно-желтые огоньки, но Ганин уже успел закрыть глаза, и львица опять заснула. Где-то в коридоре слышались тяжелые шаги и клацанье когтей другого крупного животного — Ганин вспомнил, что у львицы был брат.

Прошло несколько минут, и комарик запищал-у его уха снова.

— Не пугайс-с-ся. Что бы ни произошло, не подавай виду, что ты что-то видишь или слышишь, леж-ж-жи как мертвец, ты меня понял?

Ганин молча кивнул, опять приоткрывая глаза. Комарик еще немного покружил и попищал, а потом куда-то пропал.

Через некоторое время Ганин ощутил, как что-то скользкое и холодное упало на его обнаженную грудь. Он внимательно присмотрелся и увидел длинную черную кобру. Ганин с трудом подавил в себе чувство отвращения и омерзения, в то время как змея медленно обвивала его тело своим прохладным и склизким хвостом. Наконец он увидел над собой ее маленькую мордочку с черными блестящими глазками-бусинками, широкий черный с серебром капюшон. Кобра тихо зашипела, обнажила белые ядовитые зубы и, не успел Ганин испугаться, стремительно вонзила их в шею, прямо в сонную артерию. Ганин с трудом, памятуя предупреждение, подавил вскрик, но больно не было — настолько шея онемела от холода, точь-в-точь как десны после анестезии в кабинете зубного врача. Чуть только кобра отняла свою пасть, как он почувствовал, как яд медленно, но верно распространяется по всему телу. Постепенно вместо леденящего холода, который он чувствовал повсюду — вовне и внутри, в груди его начинало расти ощущение какой-то легкости и свободы. Ему показалось, что теперь он сможет не просто бегать и прыгать, как молодой козленок, но даже и летать, как птица. Сковывающий ледяной панцирь окончательно разжал свои мертвящие объятия, Ганин взмахнул руками и — сам того не ожидая, — оказался аккурат под потолком комнаты! Большого труда стоило ему подавить в себе желание рассмеяться от всей души! Он стал с наслаждением махать руками, наматывая круги вокруг люстры, как мотылек. После двух суток тяжести, боли, несвободы это было непередаваемое блаженство! Однако чувство эйфории сразу же прошло, стоило только ему взглянуть вниз и увидеть там самого себя, точнее, свое тело: бледное, с синими губами, черными впадинами вместо глаз, восковым лицом, окостеневшими пожелтевшими кистями рук… Это было не его тело. Это был труп.

Змеи уже видно не было. Вместо нее к нему подлетел все тот же маленький комарик и прожужжал:

— С-с-следуйте з-з-за мной, милорд, з-з-з… Нам предс-с-стоит долгое путешествие.

Они подлетели к стене. Там Ганин увидел небольшое черное отверстие, вроде вентиляционной шахты. Туда юркнул комарик, а вслед за ним полетел и он сам…

Когда он долетел до светлого пространства, то сначала не увидел ничего — так после кромешной тьмы, царившей в тоннеле, ослепил его тамошний свет! Однако когда глаза привыкли к нему, пред его взором предстал довольно просторный грот пещеры, в центре которого располагалось огненное озеро, являвшееся источником света, из которого вытекали четыре реки. Подземелье было унылым, пустым, а местами и просто отвратительным. Под ногами чернела потрескавшаяся от жары почва, напоминавшая природный асфальт. В некоторых местах, как раз там, где на ней были трещины, иногда доходившие до локтя шириной, она поросла странными растениями больше человеческого роста высотой, покрытыми крючковатыми колючками в палец длиной и ядовито-зелеными зубастыми цветами. А по стенам и по потолку подземелья ползали какие-то странные черные существа, напоминавшие тараканов или пауков.

Между тем комарик полетел к озеру и приземлился на его берегу. То же самое сделал и Ганин, мрачно озираясь вокруг.

— Что это? — шепотом спросил он.

— Это твое убеж-ж-жище, временно пока, з-з-з… — пропищал комарик. — 3-з-здес-с-сь тебя не найдут-сс, сиди тут, пока госпож-ж-жа не поз-з-зовет, хи-хи!

Ганин хотел спросить что-то еще, но его таинственный проводник уже куда-то исчез…

Ганин уныло уселся прямо у кромки светящегося озера и заскучал. Жаль, что его поверхность не отражала ничего — он ведь даже не знал, как теперь выглядит!

Вдруг кто-то тихонько подсел к нему. Ганин мгновенно взмыл в воздух, но тень только еле слышно зашуршала.

— A-а, новенький, хе-хе… Ничего-ничего, привыкнеш-ш-шь!

Ганин с омерзением посмотрел на паукообразную (или тараканообразную?) черную тень, сидевшую рядом с тем местом, откуда он только что взлетел.

— Ты кто? Где я?

— А ты ш-што, не знаеш-шь, хе-хе? — прошуршала еле слышно тень. — Наверное, наверху уж совсем все шиворот-навыворот стало! В мое-то время вс-с-се про это з-з-знали… И, как ни странно, все равно сюда попадали, хе-хе!!! — Тень мерзко смеялась и потирала передние щупальца-лапки друг о дружку, точь-в-точь как жирная навозная муха.