Чтение онлайн

— Почему?

— Не удивлюсь, если она тебя наголо пострижет. Ты ведь не сможешь встать с кресла, а у нее не хватит сил прогнать тебя. Так и будешь сидеть блаженным, пока на голове ничего не останется.

— Чего ты болтаешь! — не сказал, а будто выдохнул Евсеев.

— Да ничего. Завидую я тебе, чертяке.

Он хлопнул приятеля по плечу и отошел в сторону. Ему было хорошо и грустно, как в тот первый вечер перед походом, когда он только что увидел Марину Сергеевну.

«Разве это так уж важно, что она замужем? Любовь — это твое богатство. Ты его отдаешь, не требуя ничего взамен. Потому что какая же это любовь, если она требует оплаты?..»

Он решил, что непременно сочинит для Марины Сергеевны какие-нибудь стихи. И пусть она читает их своему старшему лейтенанту. Ничего в этом плохого нет — обожать женщину.

Гаичка начал думать, что бы такое хорошее сказать в этих стихах. Но вдруг услышал голос, от которого все его мысли разбежались, как матросы в увольнении при виде патруля.

— Товарищ Гайкин!

Боцман подозрительно улыбался, с прищуром глядя на матроса, подходившего к нему безупречным строевым шагом.

— Моя фамилия — Гаичка, — вместо обычного доклада вдруг сказал Генка. — Птичка такая есть.

Боцман удивленно поднял брови.

— Птичка, значит?

— Маленькая, вроде синички.

— Птичка-синичка, — усмехнулся боцман. И вдруг нахмурился. — Пошли-ка со мной…

Они пересекли плац, миновали ворота, короткую улицу поселка и пошагали по крутой тропе, уводившей в сопки. Гаичка время от времени оглядывался, словно боялся уйти слишком далеко, но боцман все шел и шел по тропе, кидая через плечо жесткое «Не отставать!». В седловине он свернул с тропы, продрался через кусты и вышел на небольшую площадку. Отсюда с высоты открывалась вся бухта, темно-синяя, глубоченная. Скалистые мысы того берега отражались в воде. Корабли у стенки выглядели детскими модельками, а поселок, в котором любая улица — на пять минут ходу, казался большим, раскидавшим домики вокруг длинной белой стены военного городка.

— Ну как? — спросил боцман.

— Красиво.

— И только?

Гаичка удивленно глянул на него. Тот смотрел в другую сторону, где в глубоком распадке, поросшем редкими кустами, извивался темный ручей.

— Годится?

— Что годится?

Боцман задергал бровью. Но Гаичка уже все понял. Острое до слез чувство благодарности захлестнуло его. Захотелось заплакать, как бывало в детстве, когда вместо заслуженной порки мать ни с того ни с сего начинала жалеть.

— Там же сплошные камни, — сказал он растерянно.

— Везде камни. Придется поработать.

— Да и места мало. Вот если бы не ручей…

— Отвести, всего и делов.

— Ничего себе, — усмехнулся Гаичка. — Давайте поближе посмотрим?

— Завтра устроим кросс. Тогда и посмотрим…

Это был даже и не кросс вовсе, а скорее марш-бросок: сто метров шагом, сто — трусцой. И налегке, без ничего, только четыре лопаты, да один топор на всех, да шматок тросика — и вся амуниция. Гаичка бежал впереди и посмеивался над друзьями-матросами, над боцманом, назвавшим кроссом эту прогулку. Вот в учебном были кроссы: пробежал — и дух вон.

— Дух вон — это не мудрено, — сказал Полонский, отдуваясь после очередной пробежки. — Прав боцман. Застоявшуюся лошадь пусти галопом — копыта отбросит.

Гаичка и не думал критиковать боцмана. Он даже готов был его хвалить и расхваливать: надо же — сам вспомнил про стадион!

— Товарищ мичман, а вы случайно не любитель в футбол играть?

— Любитель. Смотреть по телевизору.

Это почему-то рассмешило. Гаичка пробежал вперед, повернулся и помахал рукой. Точно так, как это делают победители на Олимпийских играх и как научились делать все парни их городской сборной. Ему даже захотелось «протарарамкать» позывные, что всегда гремели над стадионом перед футбольными матчами.

— Встаньте в строй, — одернул его боцман. И, перейдя с бега на шаг, добавил назидательно: — На флоте первенство корабля важнее личного первенства. Победитель не тот, кто приходит первым, а кто помогает победить последнему.

Гаичку поразило не то, что боцман, обычно провозглашавший только простое и понятное, как дважды два, высказал вдруг такую заковыристую фразу, а то, что он произнес ее, ничуть не задыхаясь от бега…

Долина вблизи оказалась еще более неровной, чем выглядела сверху. Гаичка обежал ее, прикинул глазом размеры и расстроился. Выходило, что ручей протекал как раз по кромке штрафной площадки, а для того, чтобы бить угловой, надо было выкапывать нишу в крутом склоне подступившей сопки. Да еще кустов навалом, да бугры сплошь. Когда все это выровняешь да расчистишь?

— Тут поиграешь! — сказал он, со звоном втыкая лопату. — Футбол на пересеченной местности.

— Отступать от дела? — рассердился боцман.

— Дак разве я знал, что тут?

— Отступают знаешь кто? Только мертвые.

— А павших на боевом посту не считают отступившими, — улыбнулся Гаичка, уже готовый на компромисс…

Удалось немного: разметили контуры площадки, набили колышков, записали, что надо сделать в первую очередь. Под конец Гаичка снова уверовал в будущий стадион. Даже начал упрашивать боцмана, когда тот подал команду строиться.

— Этак мы его и за год не построим. Сыграть не придется.

— Другие достроят. Ты ведь не только для себя стараешься? — Боцман посмотрел на сопки, над которыми лучами поднимались белые полосы облаков, и добавил, не оборачиваясь: — Корабль строят одни, а плавают на нем другие. Да и те, что плавают, уж десять раз поменялись…

Всю обратную дорогу Гаичку переполняла радость. В городке он отпросился из строя и побежал в библиотеку. Ему очень хотелось повидать Марину Сергеевну, рассказать ей про будущий стадион. Но возле книжных стеллажей он неожиданно увидел своего непосредственного начальника старшего лейтенанта Рослякова.

— А… Марина Сергеевна? — растерялся Гаичка. — Заболела?

Он понял, что сморозил какую-то глупость, когда увидел сердитые глаза старшего лейтенанта. Но оказалось, что Росляков сердился не на него.

— Марина Сергеевна уехала, — сухо сказал он.

— Куда?

— Домой. В Таллин.

— Почему в Таллин?

— Там у нее мама. И вообще…

— Но почему?

— Там все близкое, а здесь… — старший лейтенант грустно улыбнулся, — здесь даже поселок и тот — Далекий.

— Но почему? — повторил Гаичка растерянно.

— Этого, брат, нам с тобой не понять.

Он помолчал и вдруг дружески похлопал Гаичку по плечу.

— Ты-то чего горюешь? Библиотекарша будет. Сколько офицерских жен без работы…

Он запомнил тот поход до мелочей и, наверное, на всю жизнь, как стихотворение, выученное наизусть. Запомнил почему-то даже то, как, стоя на мостике, дергал пальцем тугие стропы, и они гудели, словно струны, и длинный зеленый вымпел изгибался, как волна, бегущая вдоль причальной стенки.