Чтение онлайн

Когда священник объявил нас мужем и женой, зал взорвался аплодисментами. Оркестр грянул торжественную увертюру, а казачьи атаманы, не сдерживаясь, гаркнули «Горько!» так, что дрогнули хрустальные люстры.

После церемонии гости переместились в банкетный зал, где уже были накрыты столы.

Пиршество было достойно императорского двора. На столах стояли серебряные судки с устрицами, фарфоровые блюда с паштетами из фазана, хрустальные вазы с икрой. Вина — французские, испанские, крымские, кавказские — лились рекой, а слуги в ливреях с гербами наших семей разносили шампанское в бокалах с золотым искусными ободками.

Центральный стол, за которым сидели мы с Ольгой, был украшен ледяной скульптурой двуглавого орла — символом империи, который сегодня стал и символом нашего союза. Вокруг царил шум голосов, звон бокалов, смех. Промышленники, уже изрядно выпив, начали обсуждать с дворянами новые торговые пути, а казачьи атаманы, разгорячённые вином, рассказывали байки о службе на границе. Причём, чем больше становилось выпитых бокалов вина, тем более авантюрными были их приключения.

Сначала изменился сам воздух.

Тишина пришла не сразу — она расползлась, как масляное пятно по воде. Сперва замерли музыканты, будто тонкие смычки их скрипок застыли в воздухе. Потом оборвался смех у дальних столов, расположенных у входа, где казаки только что поднимали очередные тосты. Наконец, даже промышленники, эти новые короли эпохи, чьи пальцы привыкли сжимать не бокалы, а акции и контракты, — и те замолчали, повернув головы к дверям.

Я почувствовал это прежде, чем увидел. Моя рука, лежавшая на столе рядом с бокалом, непроизвольно сжалась. Ольга, сидевшая рядом, едва заметно выпрямилась — её пальцы, до этого перебирающие край скатерти, замерли.

Появился он — Великий Князь Александр Александрович.

Рюрикович был высок — на голову выше большинства присутствующих, и его плечи, широкие, как у медведя, казалось, несли на себе не только тяжесть парадного мундира, но и всю историю рода, который правил Русью тысячу лет. Его мундир — тёмно-синий, с золотым шитьём и орденскими лентами — сидел на нём так, будто был отлит из металла, а не сшит из редкой и дорогостоящей ткани. На груди сверкал бриллиантовый знак Андрея Первозванного — высшая награда империи, которую носили только достойнейшие.

Гости замерли в странном оцепенении, напоминая теперь не живых, полных веселья людей, а целый музей гипсовых статуэток.

Казачьи атаманы, эти грубые воины, впервые за вечер стояли, не громко перекрикивая друг друга и рассказывая такие байки, что современным мне фантастам оставалось только курить за углом, одновременно с тем быстро записывая карандашом истории в блокнот, теперь вытянулись по струнке в единой линии, подняв правые руки в воинском приветствии.

Дворяне, даже самые гордые из них, склонились в низких поклонах. Старые князья, чьи предки когда-то спорили с Рюриковичами за власть, теперь не смели поднять глаз. Они давно потеряли большую часть своей власти, выйдя из игры за престол Руси, помня историю Романовых, теперь оставались верными поддаными короны единственной династии в истории России.

Промышленники же, эти выскочки новой эпохи, казалось, впервые осознали, что есть вещи, которые нельзя купить. Их толстые пальцы сжимали бокалы так, что костяшки побелели, а многие старательно прятали глаза перед едва ли не главнейшей фигурой всего бескрайнего государства.

Он шёл прямо к нам. Я встал, чувствуя, как кровь стучит в висках. Ольга поднялась рядом со мной — её рука, лежавшая на моей, дрогнула, но лишь на мгновение.

Когда Великий Князь остановился перед нами, время словно замедлилось. Он посмотрел на меня. Некогда прежде я не ощущал такого страха перед этой фигурой. Мне никогда раньше не представлялось, что этот, ещё не старый, но успевший давно стать настоящим мужем человек, мог буквально взглядом прижимать к земле.

Этот взгляд — холодный, пронизывающий — был словно удар. В нём не было ни гнева, ни одобрения, лишь спокойная, почти безразличная оценка. Но именно это и было страшнее всего. Он смотрел так, будто видел не только меня, но и все мои мысли, все тайные сомнения, все те слабости, о которых я даже сам себе не решался признаться. Все те помысли, которые хоть когда-то касались моего разума — были теперь доступны Рюриковичу.

Потом его глаза скользнули к Ольге. И тут произошло нечто неожиданное. Уголок его губ дрогнул — почти неуловимо, но я заметил. Это не была улыбка. Скорее, что-то вроде… признания. Теперь это была не сталь, внушающая страх, а галантная улыбка, топящая сердца многочисленных незамужних дам государства.

Он не стал ждать, пока ему поднесут бокал. Один из стражников уже держал наготове хрустальный фужер, наполненный золотистым исконно-французским шампанским.

Великий Князь взял его, поднял — и зал затаил дыхание.

— За новую семью, — произнёс Рюрикович.

Его голос был низким, глухим, как гул колокола перед бурей. Он не кричал, но каждое слово падало, как камень в воду, и круги от него расходились по всему залу, — Пусть ваш союз будет крепким, как сталь, и долгим, как вековые дубы.

Он сделал глоток, и в тот же момент все присутствующие, словно по невидимому сигналу, подняли свои бокалы. Даже те, кто до этого момента не решался пить, теперь спешили присоединиться к тосту.

Когда казалось, что визит Великого Князя завершен, он внезапно остановился у самых дверей. Его мощная фигура развернулась с неожиданной легкостью, и в этот момент из свиты выступил старший камергер, неся на расшитом золотом бархатном подносе некий предмет, скрытый под шелковым покрывалом цвета императорского пурпура.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже дыхание сотен гостей казалось приглушенным. Великий Князь медленно снял покрывало, и зал озарился холодным сиянием.

На подносе лежали два предмета, каждый из которых был шедевром ювелирного искусства. Первый — мужской перстень с сапфиром величиной с голубиное яйцо, обрамленный двойным рядом бриллиантов. Камень был необычного глубокого синего цвета, словно вобравший в себя все оттенки северного неба. При малейшем движении он вспыхивал таинственными внутренними огнями, будто хранил в себе саму память веков.

Но второй предмет заставил даже самых искушенных аристократов ахнуть. Это была женская диадема в виде стилизованного дубового венка, где каждый лист был выточен из изумрудов невероятной чистоты, а желуди — из матового золота. Центральный камень — редчайший розовый алмаз — излучал мягкое сияние в лучах многочисленных горящий свечей, напоминающее первые лучи утренней зари.

— Пусть эти украшения, — голос Александра Александровича прозвучал торжественного, — станут символом вашего союза. Сапфир — мудрость и верность. Дуб — крепость и долголетие. Носите их с честью.