Чтение онлайн

Ольга отпрянула от меня, как от прокажённого. Тот мимолётный мост понимания, что на мгновение возник между нами под мерцанием праздничных огней, рухнул в одночасье. Её лицо вновь стало ледяной маской, но теперь в нём читалось не просто привычное равнодушие — в напряжённых уголках губ, в чуть расширенных зрачках я увидел нечто новое: инстинктивный, животный страх. Будто в тот же миг, когда слуга произнёс своё роковое слово, она уже знала — ничего прежнего больше не будет.

Моё сердце, только что наполненное тёплым предвкушением праздника, вдруг сжалось в комок ледяной боли. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в набатный колокол, и этот звук, нарастая, заглушал всё вокруг — и треск дров в камине, и далёкие смешки прислуги из коридора, и даже приглушённые взрывы новогодних фейерверков, ещё продолжавшиеся где-то за стенами дома. Внезапно я осознал, что дышу слишком часто, но воздуха катастрофически не хватает, словно кто-то невидимой рукой сжал мою грудную клетку в тисках.

Но слуга так и не сказал, в чём дело. Он только стоял, дрожа, и в его взгляде читалась мольба поторопиться.

Мне казалось, что я лечу. Карета неслась по заснеженным улицам Москвы с такой скоростью, что город превращался в размытую полосу огней и разноцветных пятен, а снег, хлеставший в стекло, сливался в сплошную белую пелену. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, каждый удар отдавался в висках горячей пульсацией. Я не помнил, как выбежал из дома, как крикнул Семёну, как заскочил на сиденье, не дав себе даже накинуть шубу. Рукав рубахи, прилипший к раме распахнутого окна, промерз насквозь, но я не чувствовал холода — только жгучую, всепоглощающую тревогу, сжимающую горло, как петля из колючей проволоки.

— В ангар, — рявкнул я Семёну, который завёл машину и плюхнулся за руль.

Когда мы ворвались на территорию завода, то первое, что я увидел, было зарево. Оно висело над горизонтом, кроваво-оранжевое, пульсирующее, будто живое чудовище, вырвавшееся из преисподней. Это зарево не просто освещало ночь — оно пожирало ночную тьму, выгрызая её неровными языками пламени. Каждый его всплеск оставлял на сетчатке кровавые отпечатки, каждый пульсирующий вздох этого адского светила заставлял сердце сжиматься в животном ужасе.

Отблески его, похожие на брызги расплавленного металла, прыгали по снегу, превращая белоснежный покров в грязное месиво из пепла и копоти. Они ползли по стенам соседних корпусов, оставляя за собой длинные, дрожащие тени, которые извивались, как призраки повешенных. Лица рабочих, освещённые этим дьявольским светом, казались не человеческими лицами, а страшными масками — впалые глазницы, резкие тени под скулами, рты, застывшие в немом крике. Они стояли кучкой, сгорбленные, придавленные невидимым грузом ужаса, не смея приблизиться к эпицентру катастрофы. Их фигуры напоминали стаю испуганных ворон, застывших перед лицом неведомой опасности.

Только когда я, обезумев от предчувствия, выпрыгнул из кареты и рванул вперёд, сквозь толпу, кто-то из них — молоденький мастеровой с лицом, искажённым страхом — вскрикнул, хватая меня за рукав:

— Ваше сиятельство, нельзя! Ещё рванёт! — его голос сорвался на визгливую ноту, а пальцы впились в мою одежду с такой силой, будто пытались удержать не меня, а саму смерть, рвущуюся вперёд.

Но его предупреждение утонуло в оглушительном гуле, доносящемся из эпицентра взрыва — низком, угрожающем рокоте, похожем на рычание разъярённого зверя. Воздух дрожал от этого звука, наполняясь запахом расплавленного металла и горящего масла — тяжёлым, удушающим, въедающимся в лёгкие. Где-то в глубине руин что-то с грохотом обрушилось, и в тот же миг из развалин вырвался новый язык пламени, осветив всё вокруг на мгновение ослепительно-белым светом, от которого на глазах тут же выступили слёзы.

Пожар потух не сразу, но когда он утих, то стало понятно, что от ангара осталась лишь могила. То, что когда-то было гордым ангаром — высокие своды, массивные дубовые ворота, стрельчатые окна с чугунными переплетами — теперь лежало в хаотическом беспорядке. Кирпичи разлетелись, часть из них была разрушена целиком, некоторые даже спеклись в странную массу от чудовищной температуры, а самые жуткие, казалось, взорвались изнутри, оставляя после себя пыльные красные ошмётки.

Рядом лежал фрагмент несущей балки ангара — его скрутило в затейливую спираль, будто это был не толстый стальной брус, а восковая свеча в горячих руках. Недалеко, в груде серого щебня, торчала железная арматура, концы которой разошлись и распушились. От тяжёлых полутонных ворот остались только крупные щепки, разбросанные в радиусе сотни шагов. Некоторые из них вонзились в землю, как штыки винтовок, другие обуглились до матовой черноты.

Воздух вокруг пах не просто гарью — он полностью состоял из него. Густой, маслянистый дым стелился по земле, цепляясь за сапоги, заползая в лёгкие едким, химическим вкусом. Это была не просто гарь от пороха, ведь в ней угадывался сладковатый привкус расплавленной меди, кислый оттенок подгоревшей резины и что-то ещё, отчего во рту сразу появлялась густая слюна, а глаза начали слезиться.

Но самым большим ужасом был не пейзаж вокруг, а состояние моей настоящей гордости. То, что вообще осталось от машины, теперь даже отдалённо не напоминало тот грозный механизм, над которым я работал последние месяцы. Стальной корпус, броня которого на местах достигала трёх дюймов, теперь был развернут буквально наизнанку и напоминал распустившийся цветочный бутон, а не грозную машину. Танк взгрызли как тонкую консервную банку из жести, вывороченную мощным взрывом. Тяжёлая шестиугольная башня лежала в стороне, смятая так, будто её сжимали тесками для великанов. Гусеницы, ещё недавно массивные и чётко собранные после десятков часов беспрерывного труда, теперь выглядели как расчленённые конечности, разбросанные по всему периметру.

Кабина, где должен был сидеть механик-водитель, теперь была ничем иным, как ворохом из перекрученного металла. Приборы, рычаги, вообще всё, что было выверено, отрегулировано, настроено мастерами своего дела, теперь перешло в состояние груды бесполезного лома. А посередине, там, где должен был находиться мощный дизельный двигатель, зияла пустота — механизма просто не было. Остались только обгоревшие провода, торчащие обрывками нервов, оставляя только напоминание о том, что здесь некогда билось сердце страшной стальной махины.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Где-то рядом кричали люди, кто-то звал врача, кто-то пытался тушить тлеющие обломки, но всё это казалось далёким, ненужным. В голове гудело, будто взрыв произошёл не здесь, а внутри меня.

Кто?

Этот вопрос жёг мозг. Кто мог это сделать? Кому было нужно уничтожить его? Танк был не просто машиной — он был моим детищем, воплощением месяцев бессонных ночей, чертежей, споров, проб и ошибок. Он должен был изменить всё. А теперь…

Не прошло и десяти минут с того мгновения, когда я зашёл внутрь разрушенного ангара, как территорию производства буквально наводнили сотни полицейских, военных и опричников. Последние здесь были с самого начала — следили за сохранностью завода, но определённо сплоховали, не выполнив возложенные на них обязательства.

— Твою-то налево… — это было единственное, что смог сказать Семён, сняв с головы шапку и смотря на тлеющие руины, — Это кто же на такое способен?

— Это диверсия, Семён. Взрывчатку слишком профессионально заложили. Танк просто вывернуло наизнанку — явно знали, куда укладывать взрывчатку. Профессионально сработано.

Я посмотрел на казака и протянул руку к кисету с папиросами, который он вытянул из внутреннего кармана шинели. Телохранитель посмотрел на меня с удивлением, но всё же вынул один белый бумажный столбик с завёрнутым внутрь крепким южным самосадом. Я сунул папиросу между губ, после чего чиркнул несколько раз зажигалкой и наконец затянулся плотным сизым дымом. По лёгким словно прошлись грубой наждачкой, и я закашлялся, но эта боль смогла привести меня в чувство. Не будь рядом со мной Семёна с сигаретами, то я долго мог бы стоять в этом исступлении, неспособный соображать нормально.

— Держи, — я сунул папиросу обратно телохранителю и стал усиленно вертеть шестерёнками в голове.

То, что это была именно направленная диверсия — сомнений не было. Взрывы были направлены правильно. Если бы попытались просто испортить технику, то можно было бы не поднимать весь ангар на воздух, а значит у него был либо доступ к чертежам, либо источник, который что-то очень хорошо понимает в танке.

Я осмотрелся по сторонам, стараясь найти хоть какую-то внешнюю зацепку, чтобы понять, как диверсанты смогли пробраться сюда. Обычные следы было искать уже бесполезно — вокруг было слишком много людей, которые шастали туда-сюда, рассматривая происходящее и затаптывая зацепки. Впрочем, уже сейчас было понятно, что моей ошибкой было не настаивать на том, чтобы переместить танк в одну из военных баз под контроль солдат. Всё же, там шастало значительно меньше людей и каждого проверяли на контрольно-пропускном пункте, тогда как даже по заводу легко могли зайти абсолютно случайные люди, которые придумали убедительную легенду или просто затесались через целую кучу рабочих, проходящих через несколько выходов, поскольку большая часть заводов даже не была укрыта забором со всех сторон.