Чтение онлайн

Так что, если она не из другого мира, какого чёрта она делает в этом, идя по тёмной дороге одна посреди ночи?

Любопытство и тонкая полоска раздражения сплетаются с болью, но я игнорирую их. У меня нет ни времени, ни сил копать глубже. Ей нужно уйти, а мне – двигаться дальше.

С тяжёлым выдохом я перекатываюсь на бок. Сжимаю руки в кулаки, упираюсь в землю и пытаюсь подтянуться вперёд на костяшках. Если не могу идти – поползу к церкви. А если не могу ползти – буду, блять, катиться. Что угодно, лишь бы предупредить братьев.

Она подбегает и слегка бьёт меня носком ботинка в грудь.

– Боже! – перестань двигаться! Ты только сделаешь хуже!

Я смотрю на неё, проверяя, шутит ли она, как вообще может быть хуже? Но отвлекаюсь на телефон, прижатый плашмя к её лбу.

Что, чёрт возьми, она делает?

Видимо, мой взгляд задал этот вопрос за меня, потому что она срывается в путаные объяснения.

– Если нет сигнала, можно приложить телефон к голове, и он волшебным образом поймает сеть. Не спрашивай, как это работает, я просто видела это в Инстаграме… о, Боже.

И снова она взывает к Богу. Но я уже откинулся на спину и вижу, что небо за фонарём пусто.

Теперь она не парит, а топает и побрякивает брелоками, затем опускается на колени рядом со мной, шепча на ветру пустые обещания.

– Хорошо. С тобой всё будет хорошо. Сейчас посмотрим… – Она снимает с плеча огромную сумку и выворачивает её. Содержимое вываливается вокруг, и она начинает рыться в этой куче. – Так, нам нужно что–то, чтобы остановить кровь, вот и всё. – Она поднимает с кучи тюбик и рассматривает его при свете. – Клей для ресниц? Нет, не выдержит. Ладно… – Другой маленький пакетик поблёскивает под светом. – У меня есть пластыри, но они для, типа, волдырей и порезов, а не для… – Её взгляд скользит по моему животу.

– Ножевое, – хриплю я.

Она замирает, и на долю секунды страх проступает в её чертах, но, когда её глаза поднимаются по моему торсу и встречаются с моими, её выражение меняется, и мне это чертовски не нравится.

Я привык, что на меня смотрят со страхом. Это знакомо и даже утешительно. Самая больная часть меня даже наслаждается этим. Но теперь в её глазах та же жалость, что была у моей мамы каждый раз, когда она смотрела, как я на рассвете бреду по подъездной дорожке.

– Кто это с тобой сделал? – шепчет она.

Мама тоже всегда меня об этом спрашивала. И, как тогда, голос отца скребёт меня изнутри.

Правило четвертое: Что было в темноте, остается в темноте.

Но, как и с моей мамой, молчание её не удовлетворяет.

– Как он выглядел? – не унимается она. – Или она, – быстро поправляется она, прикрывая рот рукой. – Простите, это было так сексистски с моей стороны. Вы бы узнали их, если бы снова увидели? Если он или она всё ещё на свободе, нам нужно немедленно сообщить в полицию, чтобы они поймали преступника. Можете описать его мне?

Во мне поднимается раздражение, и оно болит сильнее, чем рана, разрывающая меня надвое.

– Уходи, – бормочу я. Я никогда не просил дважды, не то что чертовы три раза. Я начинаю звучать как заезженная пластинка.

Но она даже не слушает, не то что не собирается убираться. Вместо этого она снова начинает бормотать себе под нос, поднимая предметы и бросая их обратно. Промыть, повторить.

Я стискиваю зубы и зажмуриваюсь. Голос, который ещё несколько минут назад казался таким сладким, теперь действует на нервы.

Видимо, мой отец был чертовски прав с пятым правилом: Злодей никогда не умрёт мирно во сне.

Я всегда думал, что это значит, что меня запытают до смерти, а не что я буду медленно истекать кровью в море косметики под пристальным взглядом надоедливого ангела.

– Эй, не закрывай глаза, – требует она. – Ты должен оставаться со мной, хорошо?

Я силой открываю один глаз, чтобы убедиться, что она снова не прикоснётся ко мне. Но всё оказывается хуже. Она приподнимается на коленях, делает дрожащий вдох и с силой прижимает руки к моему торсу.

Боль невыносима. Она пронзает моё тело, как удар молнии, шокируя каждую клетку, нерв и мышцу. Я извиваюсь, трясусь и стону, пытаясь сбросить её с себя.

Мои мысли грязные, и все они направлены на неё. Будь у меня хоть крупица моей обычной силы, я бы переломал её чертовы запястья, каждый палец и каждую костяшку.

Но чем злее я становлюсь, тем больше она извиняется и твердит мне, чтобы я просто дышал, словно мне делают бразильскую депиляцию или что–то в этом роде, и всё скоро закончится.

Её голос, прерывистый и сдавленный, пробивается сквозь звон в ушах:

– Я должна давить на рану, но мои руки слишком маленькие. Мне придётся сесть на тебя.

– Нет…

Слишком поздно. Подоткнув платье под бёдра, она разворачивается и садится мне на живот, словно задвигаясь на сиденье в закусочной.

Я бы решил, что это галлюцинация, если бы боль не была такой, мать ее, материальной. Я чувствую её пульс, ощущаю её вкус на губах. Но прежде, чем успеваю издать крик, он замирает у меня в горле.

Она снова прикасается ко мне. Кожа к коже. Пальцы, которые я так отчаянно хотел переломать, теперь лежат на впадинах моих щёк. Её большой палец скользит по одному и тому же участку, погружаясь в щетину и выходя из неё, – незнакомое, успокаивающее, поглаживающее движение.

Её взгляд смыкается с моим, и на долю секунды мир умирает вместо меня. Он лишается цвета и света. Даже ветер перестал дышать.

– Так же лучше, правда?

Боль возвращается, но теперь она притуплённая и не на своём месте. Торс пульсирует чуть меньше, зато теперь болит там, где она касается, – медленное жжение, просачивающееся сквозь кожу и кости, раздувающее каждую клетку на своём пути.

Нет, не лучше. Это хуже, чем умирать.

Правило шестое, – предупреждает отец из–за линии деревьев, – самые успешные злодеи не те, кому нечего терять, а те, кому некого терять.

Он не просто провозгласил это, он вбил его в меня резким ударом ремня тем летом, когда у меня ломался голос, и я понял, что кровь приливает к члену каждый раз, когда мимо проходила симпатичная девушка в обтягивающем платье.

Конечно, это не имело значения. То, что я смотрел, ещё не значит, что у них хватало смелости посмотреть в ответ. И даже если смотрели, они никогда не смотрели на меня так, как эта девушка смотрит сейчас.