Чтение онлайн

Мне было одиннадцать, когда дядя Финн перевёз нас из Сиэтла на запад, на Побережье Дьявола. Первое, что я усвоила – что он выбрал худший из трёх городков для жизни. Второе – это фамилию Висконти. Кажется, им принадлежит здесь всё. Этот клуб, а также все остальные клубы, бары, рестораны, отели. Лия могла бы дать пощёчину матери этого вышибалы, и он, вероятно, всё равно пустил бы её обратно на вечеринку.

Я, с другой стороны, выпроваживаю Лию. Я вставала в шесть утра, пекла сотню кексов и надувала в два раза больше шариков не для того, чтобы Лия блевала на весь мой тяжкий труд.

– Я вызвала тебе такси, хорошо?

Я думаю, она сейчас станет возражать, но вместо этого её плечо напрягается у моего.

– Рен?

– Ага?

Она выдыхает прерывисто:

– Кто–то смотрит на нас.

– А? Кто?

– Я… я не знаю.

Я несколько секунд смотрю на её профиль, а потом провожаю её взгляд и вглядываюсь в ночь. За пределами круга тепловой лампы – лишь чернота. Даже когда несколько раз моргаю, я не могу разглядеть гравийную парковку клуба, которая, я знаю, должна быть там, ни ряд ив, отделяющих её от тихой главной дороги.

Я медленно выдыхаю и складываю руки вместе, чтобы согреть их.

Я никогда не боялась темноты, хотя поучительные истории и фильмы ужасов учат нас, что это необходимо. С самого детства нам твердят, что именно в ней расцветает всё дурное. Там живут монстры, множатся грехи, а секреты хоронят на шестифутовой глубине в мягкой земле. Я боюсь многого: умереть, так и не встретив Того Самого, рукотворных объектов на дне океана, Рори, когда она проверяет, как я сортирую мусор, – но только не темноты.

Вот только я не могу вспомнить, почему.

– Я никого не вижу.

Лия шмыгает носом рядом со мной.

– Я тоже. Но я это чувствую.

Я уже собираюсь спросить, не вдыхала ли она или не глотала ли чего–то запрещённого, как вдруг я тоже это чувствую. Ощущение, будто чья–то шершавая рука провела против шерсти по всем волоскам на моём теле. Живот сжимается. Я щурюсь до рези в глазах, вглядываясь в пустоту.

Ничего.

– Ты говоришь глупости, – шепчу я, хотя теперь отчётливо чувствую, как ярко и жарко под этой лампой и как темно и холодно там, снаружи. Я приглаживаю ладонью чёлку и тереблю полы пальто.

– Я никого не вижу.

– Спорим, это Бугимен?

– Ладно, теперь ты точно несешь чушь. – Мой смех дрожит от облегчения. Пьяные люди говорят самое странное, честное слово. И всё же навязчивое чувство тревоги прилипло к коже, и я не могу от него избавиться. Я достаю блеск для губ из клатча, чтобы отвлечься. – Ты пересмотрела фильмов ужасов.

Взгляд Лии обжигает мне щёку.

– Ты его никогда не видела?

– Бугимена? Из того фильма? – Наношу блеск на губы и смыкаю их с характерным звуком. – Ужасы – не моё. К тому же, разве у него не четвёрка на IMDB?

– Не–е–ет… – протяжно отвечает она. – Я не про фильм, я про него. Бугимена Побережья Дьявола.

Я медленно закручиваю колпачок на блеске, сузив глаза на Лию. Она дурачится. Я знаю всех на Побережье, хотя бы по прозвищам. Отчасти потому, что это всего лишь короткая береговая линия с тремя городками, а отчасти потому, что я самый любопытный человек на ней.

– Ну, и как он выглядит?

Она наклоняет голову ко мне. Её кислое дыхание заставляет мой нос сморщиться.

– Как твой самый страшный кошмар.

И затем она снова складывается пополам и награждает мои ботинки свежей порцией рвоты.

Подавляя вздох, я возвращаюсь к утешению, мысленно взывая к небесам, чтобы такси уже появилось на парковке. Она не в состоянии поддерживать беседу, но это ничего. Я умею говорить за двоих. Я рассказываю ей о симпатичном парне не из наших, который заходил в Ржавый Якорь на прошлых выходных, и о новых собаках–терапевтах, которых привезли в детское отделение больницы. Я уже почти заканчиваю зачитывать свой рождественский виш–лист из приложения «Заметки» на телефоне, когда сквозь деревья пробиваются фары и скользят по гравию.

О, слава богу. Я уже пропустила как минимум три песни ABBA и одну игру. Перекидываю руку Лии через плечо и помогаю ей сойти с освещённой веранды в темноту, по направлению к машине. Увидев, кто вылезает из–за руля, я расплываюсь в улыбке.

Роджер Берроуз – из тех стариков, которые считают, что быть ворчуном – это суперкруто. Ворчание для него – второй язык, борода – четвёртый ребёнок, и если он не жалуется на спорт, политику или состояние газонов у соседей, то, вероятно, спит.

Иногда мне кажется, что он единственный сотрудник «Берегового такси», который работает не только по субботам, потому что именно его присылают каждый раз, когда я звоню.

– Думал, у тебя сегодня выходной? – ворчит он, засовывая руки под мышки.

– Что ж, и тебе добрый вечер, Роджер. А я прекрасно провожу время, спасибо, что спросил, – звонко отвечаю я. – Как Лу?

Игнорируя и мой сарказм, и мой вопрос о его жене, он дёргает за ручку и распахивает заднюю дверцу. Он смотрит с явным неодобрением на Лию, которая вползает на сиденье, как крокодил на берег.

– Её сейчас стошнит в моей машине?

– Да, – отвечаю я сладким голоском.

Он хмурится на меня.

Я в ответ сияю улыбкой.

Роджер любит эту дурацкую игру, где он притворяется, что я ему не нравлюсь. Точнее, ему не нравится, что я впихиваю пьяных девиц на заднее сиденье его такси и прошу отвезти их домой даром, «совсем в последний раз». Он ворчит и ноет, но всё равно делает это, да ещё и присылает мне колкое сообщение из одного слова, когда они благополучно оказываются за своей дверью. Под его слишком тесными клетчатыми рубашками бьётся золотое сердце. К тому же, я уверена, он хотел бы, чтобы кто–то поступил так же с его дочерью.

В глубине души я знаю, что он меня любит. По крайней мере, он точно любит домашние брауни, которые я раздаю у стоянки такси в Бухте Дьявола каждую субботу. Он всегда опускает стекло ровно настолько, чтобы выхватить их у меня из рук, словно голодный енот.

Мы ещё немного смотрим друг на друга, но в упорных взглядах я мастер, так что, конечно, Роджер отводит глаза первым. Он ругается на ветер, захлопывает дверь перед Лией и прислоняется к ней.

– Мне уже надоело быть твоим личным подручным, детка. Не пора бы тебе уже научиться водить? Могла бы тогда тратить своё чёртово время, а не моё.