Чтение онлайн

Теперь моя очередь игнорировать его вопрос, а также то, как он заставляет мои щёки гореть, а в животе – всё сжиматься.

Я прочищаю горло и напряжённо улыбаюсь.

– Прошу прощения, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я протираю пассажирскую дверь свежей антибактериальной салфеткой и стучу по стеклу: тук–тук–тук.

Когда Лия опускает стекло, я достаю из своей SOS–сумки бутылку с водой и кладу ей на колени.

– Пей маленькими глотками, не залпом. Когда доберёшься домой, не ложись в кровать, пока не выпьешь ещё два стакана воды и не съешь кусок сухого тоста. А, и не забудь снять макияж. Ты знаешь, что каждый раз, когда ты не снимаешь макияж, ты стареешь на десять дней?

Я услышала это в Тик Токе, так что, вероятно, это неправда, но угроза работает, её обычно хватает, чтобы большинство девушек хотя бы провели по лицу салфеткой, прежде чем рухнуть на подушку.

– Спи на левом боку, если всё ещё тошнит. Вообще, спи на боку в любом случае, потому что…

– Хватит с меня этого чёртова монолога, – хрипит Роджер, обходя машину и дёргая за ручку водительской двери. – Я слышал его от тебя так часто, что могу прочитать во сне.

Я ловлю его взгляд над крышей автомобиля и приподнимаю бровь.

– И это заметно. Сразу видно, что ты снимаешь макияж каждую ночь без пропусков.

Хотя свет фар почти не касается его лица, я уверена, что вижу, как уголок его губ приподнимается под усами–ручками. Но прежде, чем я успеваю поддеть его, его плечи резко напрягаются. Схватившись за дверной косяк, он поворачивается и вглядывается в ночь.

Леденящая тишина поползла по моей шее, поднимаясь к затылку. Затаив дыхание, я сжимаю салфетку в кулаке и смотрю на его окаменевшую спину. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он снова посмотрел на меня, и, когда это наконец случилось, беспокойство в его взгляде заставило моё дыхание остановиться где–то в глубине горла.

– Не задерживайся тут, детка, – вот всё, что он говорит.

Та самая шершавая рука снова тянется ко мне, и я задаюсь вопросом, не ухватилась ли она и за него тоже.

Коротко кивнув, я отталкиваю паранойю и просовываю голову в окно к Лие. Вкладываю салфетку ей в руку и сочувственно похлопываю по плечу.

– К утру тебе станет лучше, обещаю.

Она слабо улыбается и икает.

– Ты такая добрая, Рен. Серьёзно, если бы Бог приставил пистолет к моей голове и велел назвать лишь одного человека, кто достоин Рая, это была бы ты.

Вот оно.

Мой смех искажается от восторга, и вдруг декабрьский холод теряет свою хватку, и я чувствую лишь тепло её слов.

«Ты такая добрая, Рен».

Как и все остальные в Дьявольской Лощине, она сказала это так же просто, как если бы говорила, что трава зелёная, а небо голубое. Как неопровержимый факт.

И хотя я не принимаю наркотиков, если не считать случайного тайленола, я знаю, что кайф от того, что тебя назвали доброй, сравним с ними. И я тоже не просто «балуюсь» добротой.

С восемнадцати лет я страдаю от самой настоящей зависимости.

Волонтёрство в больнице и сбор пьяных тусовщиков с набережной Бухты Дьявола – это лишь верхушка айсберга. Я делаю всё – от вязания комбинезончиков для недоношенных детей и ежедневных звонков пожилым соседям до организации печных распродаж для всех благотворительных фондов под солнцем. И всё это я делаю ради своей дозы доброты.

Добрая самаритянка. Ангел в розовом. Зануда, которая записывает номера машин всех посетителей бара, где работает, – на случай, если они проигнорируют её самодельную табличку «Не садись пьяным за руль». Мне всё равно, как жители Дьявольской Лощины называют меня доброй, лишь бы называли.

Но скромность обязывает, так что я отмахиваюсь от комплимента Лии взмахом руки.

– Доброта – это просто моя работа, милая!

После неохотного обещания написать, когда Лия будет дома в безопасности, Роджер выезжает с парковки. Я машу им вслед с сияющей улыбкой, но, когда фары тают, меркнут и исчезают, я оказываюсь одна в темноте с сердцем, которое медленно проваливается в пустоту.

Вот в чём загвоздка, когда кормишь свои зависимости: кайф всегда лишь временный.

Зажав клатч под мышкой и перекинув SOS–сумку через другую руку, я закрываю глаза и делаю такой глубокий вдох, что ночной мороз обжигает грудь. Я надеюсь, что он выжжет и чувство вины, что засело там же, но, когда этого не происходит, я пытаюсь переключить внимание на другие части тела. Приём, которому меня научил терапевт много лет назад, чтобы справляться, когда мысли уползают в темноту. Я нахожу ровный пульс на шее. Я чувствую вкус ночной влаги на кончике языка и запах земли. Мои уши улавливают звук шин на обледеневшем асфальте дороги неподалёку и шелест голых деревьев, что дрожат в лесу по ту сторону.

Хруст.

Что, чёрт возьми, это было?

Мои глаза распахиваются, впиваясь в темноту. Звук был похож на то, как под ногой ломается сучок, и раздался он совсем рядом.

– Эй? – шепчу я, сжимая ремень сумки. – Кто здесь?

Тишина.

Живот сжимается, пока я вглядываюсь в бесконечную пустоту. Она смотрит прямо в ответ, подкидывая лишь одно – противное ощущение, что за мной наблюдают.

Секунды ползут, отягощённые напряжением. Я смотрю, пока глаза не начинают болеть.

Ничего.

Порыв резкого ветра скользит за воротник, и я содрогаюсь так сильно, что это вытаскивает меня из ступора.

Я позволила Лие залезть себе в голову со всей этой чушью о «Бугимене» Дьявольского Побережья. Она была так пьяна, что, вероятно, галлюцинировала. Я веду себя глупо, и даже если нет, то чего я тут торчу? Я хоть и выберу ромком в любой день вместо ужастика, но даже я знаю, что глупая блондинка, которая делает что–то необдуманное (например, болтается одна на пустой парковке), всегда гибнет в первой же сцене.

Не тот тип фильма, в котором я мечтаю сыграть, спасибо большое.

С нервным смешком разворачиваюсь на каблуках. Успеваю сделать всего два шага по направлению к тускло освещённой веранде, как из темноты доносится новый звук – он будто протягивает руку и касается моего плеча.

Шшшшш. Пшшш.

Мой смех замирает на губах. Я резко разворачиваюсь, и теперь в самой сердцевине темноты мерцает огонёк. Спичка, всего лишь булавочный укол на громадном чёрном полотне. Огонёк движется вверх, и мои глаза следуют за ним, завороженные тем, как он пляшет на ветру. Я не могу разглядеть большую часть объектов, что сдвигаются и искажаются в его свете. Что–то узорчатое. Что–то металлическое. А потом нечто, от чего моё сердце замирает.

Сигарета.

А значит, там кто–то курит.

Я издаю короткий, прерывистый вздох. Пламя замирает под кончиком сигареты, и я почти не решаюсь поднять взгляд на то, что оно осветило. Скольжу взглядом по длине сигареты, по полным губам, между которых она зажата, поднимаюсь по резкой, прямой линии шрама через впалую скулу и останавливаюсь на тяжёлом, нависшем надбровье.

Он ли тот «Бугимен», о котором говорила Лия?

Он и правда похож на чудовище.

Взгляд мужчины отрывается от спички и сталкивается с моим. Внезапно воздух становится на десять градусов холоднее, леденит мою кровь и замедляет дыхание.