Чтение онлайн

Шла святочная неделя после Рождества, когда разрешалось кушать всё, что тебе дарят. Одна из стареньких монахинь посмотрела на меня и восторженно сказала: «Какая красивая». Я не понимала, какую красоту она во мне нашла тогда, потому что одета я была нелепо: старая юбка в складочку, свитер на 2 размера больше и старенький платок. Девочки предлагали мне шоколадные яйца, я благодарила, но отказывалась. С самого приезда в монастырь у меня совсем не было аппетита, такое бывало от переживаний на новом месте. Сёстры уминали булочки, а одна из них мне сказала:

– Булочки – это же такая вкуснятина, мать Антония готовила, ешь давай.

Я улыбнулась, но кушать не стала.

Через несколько дней я обнаружила под подушками пустых кроватей в комнате, где я жила, стухшие мандарины и горсти конфет, которые дети разложили во время колядок.

На Крещение была длинная служба. У меня болели ноги от долгих стояний. Сапоги, в которых я приехала из дома, стали малы от того, что ноги отекали. Сёстры побежали во время кафизм купаться в купели, а я дрожала от холода настолько, что у меня стучали зубы. Я не понимала, как можно в такой мороз купаться.

После службы меня оставили до 8 утра разливать воду. Потом обещали поменять. С каждым наливанием воды в бутылки я чувствовала, как теряются мои силы. Стало очень плохо. Я не смогла больше терпеть, и мне пришлось искать благочинную монахиню Нектарию. Найти её удалось в игуменском корпусе:

– Мне очень плохо, могли бы вы меня поменять? – попросила я её.

Она, как бы уговаривая, сказала:

– Ты потерпи ещё, скоро будет 8 утра, и тебя поменяют.

– А можно мне потом температуру померить? – с жалким видом спросила я.

– Да, найдёшь сестру Людмилу и попросишь её, только когда тебя поменяют.

Это произошло через 40 минут. Сестра Людмила была занятой человек: она лечила сестёр, заведовала рухолкой, прачкой, пекла на праздники выпечку, помогая матери Антоние, которая была главным игуменским поваром, кондитером, разработчиком меню.

Людмила посмотрела на меня не очень дружелюбно, потому что мне пришлось её разбудить после ночной службы. Она поискала в своей сумочке немного и дала мне градусник. Оказалась высокая температура – 39 градусов. Меня положили в келью в Троицком корпусе, перевели из холодной детской кельи (детской она называлась из-за того, что в конце 90-х гг. там жили приютские дети, которых наказывали, их отправляли для исправления в монастырь к сёстрам – с тех пор эта келья называлась «детской»).

Троицкий корпус был самый большой, который имел 3 этажа: цокольный, первый и второй. Он располагался так, что с фасада имел 2 этажа, а с задней стороны – 3 этажа.

На Крещение вечером сёстры с детьми собрались в большой трапезной в честь праздника – это называлось праздничным чаем. На празднике должны были показывать сказку «Морозко» в исполнении монастырских сестёр. Я очень хотела присутствовать на мероприятии, но у меня была высокая температура, и мне не разрешили. После праздника сёстры принесли мне сладости, в том числе и мороженое, которое я съела с удовольствием. Три дня у меня держалась высокая температура. Вызвали врача, а он поругал Людмилу за то, что она не позаботилась снизить температуру, потому что это было очень опасно для организма. Он назначил лекарства, и после этого я пошла на поправку.

На пятый день температуры уже не было. Я встала, и мне дали послушание уборки корпуса, которое ещё для меня было трудным, но послушание есть послушание – не поспоришь.

Я услышала от послушниц, что всем очень понравилась сказка. Мне хотелось посмотреть её, тем более в исполнении старших сестёр. Все мероприятия всегда записывали на камеру. Я получила благословение на просмотр.

В экономке меня посадили за стол, послушница Аня включила мне сказку на компьютерном экране. Главную роль Настеньки играла благочинная мать Серафима, было непривычно видеть её в сарафане и с косой. Марфушечку играла мать Рафаила, деда – мать Вероника, бабку – мать Мария. По всем сёстрам «плакал» театр. Это были настоящие актёры. Сказка мне очень понравилась.

Ещё несколько лет продолжались такие шоу с танцами, сценками и сказками, а потом эстафету передали детям. Сёстрам матушка запретила играть и дала благословение оператору Ане (которая всё снимала, монтировала и имела целый архив съёмок) удалить сказку «Морозко» из архива навсегда. Выполнила ли Аня это благословение, я не знала.

Каждый день приходилось мыть посуду до часа ночи. Когда в очередной раз мы с сёстрами закончили работу, я пошла в келью в Троицкий корпус. Там я встретила мать Михаилу (в то время она была помощницей благочинной), которая спросила, смогу ли я подежурить в корпусе с 2 ночи. До этого времени оставался час, а так как я была безумно уставшей, то ответила, что не смогу.

Матушка всегда говорила, что если ты отказываешься от послушания, то теряешь благодать. Для примера она рассказывала нам истории из афонского патерика, как брат чистил рыбу на морозе и зашёл погреться, а другой брат подбежал, схватил его рыбу и продолжил чистить на морозе. Она объясняла, что брат замёрз и решил погреться, а другой брат тем самым забрал его благодать.

Всякие такие рассказы впивались в мозг и делали своё дело. Я пришла в келью, и у меня появилась мысль, что я потеряла благодать, и это меня расстроило. Утром, проснувшись пораньше, я написала матушке помыслы (первое время я писала всё, что меня беспокоило, я доверяла ей и даже отгоняла негативные мысли, которые приходили против неё). В помыслах я описала эту ситуацию и обвинила себя в лености.

Через день на литургии матушка позвала меня к своему игуменскому месту. Там на коленях стояла мать Михаила, я встала рядом, и игуменья начала отчитывать монахиню за то, что после посуды она решила поставить меня на дежурство. Мне было так неудобно от всей этой ситуации, что я готова была провалиться сквозь землю. Мне было жалко мать Михаилу, и я старалась защитить её:

– Матушка, мать Михаила не виновата, это я сама отказалась.

Следующую партию посуды до часу ночи целую неделю мы мыли с матерью Михаилой, которая была наказана. Я испытывала чувство вины за это.

На Благовещение меня одели в подрясник, жилетку и греческий апостольник. Матушка подарила мне икону «Достойно есть». Счастью моему не было конца. Обычно новоодетую или новопостриженную сестру поздравляли все сёстры, я не была исключением.

На следующий день матушка назначила меня старшей в приют. Я совсем в этом ничего не понимала. Нужно было руководить и сёстрами, и детьми. Я не могла, как мать Серафима, быть жёсткой и требовательной, да и не для этого я пришла в монастырь. Мне было очень трудно. Приходилось спать в одной комнате с детьми. Я не имела своих детей, поэтому и опыта не было. Матушка меня ругала за то, что я человекоугодничаю со всеми. Но что от меня можно было ожидать – чтобы я на всех кричала и говорила о нарушениях матушке? Я старалась как-то исправиться, но у меня плохо получалось.

Очередное обвинение было в развале устава. Но почему-то никто не объяснял мне, в чём именно я нарушаю и что такое устав. Я никогда не была в монастыре и не училась этому нигде. Сама понять эту науку и систему никак не могла. Приходилось смиряться с этим. Моя ошибка, как я поняла позже, была в том, что я старалась всё делать сама: мыть полы, гладить. Тяжесть была ещё в том, что совсем не было уединения. В приюте работали в основном мамы (женщины, пришедшие в монастырь с детьми), но я не была мамой.