Чтение онлайн

— Что ты такое говоришь?! — крикнула Нина Николаевна. — Страшно... Ты, ты, Галя, плесень!..

— Ах вот как!.. Ну, спасибо, товарищ Железнова, что еще хуже не назвали!.. — Галина Степановна набросила на голову платок и быстро выбежала из избы.

Нина Николаевна не двинулась с места. Она так и просидела, занятая своими думами, пока не вернулась Аграфена Игнатьевна.

— Что это с Галиной случилось? — с порога спросила Аграфена Игнатьевна. — Мимо меня пробежала, даже не поздоровалась. Поссорились, что ли?..

— Нет, по душам поговорили... — ответила Нина Николаевна.

Утром Нина Николаевна проснулась оттого, что Аграфена Игнатьевна подошла к ее кровати и разбудила ее.

— Что случилось, мама? — Нина Николаевна протерла сонные глаза.

— Письмо!.. Письмо от Яши!..

Сон сразу слетел с Нины Николаевны. Она схватила конверт: адрес был написан почерком Якова Ивановича. Каждое его письмо мать и дочь встречали с волнением.

Нина Николаевна стала читать, повторяя некоторые строки по нескольку раз. Аграфена Игнатьевна сидела затаив дыхание и жадно смотрела в глаза дочери.

— Жив, дорогой мой Яшенька, жив!.. — причитала она. — И Верочка жива... Слава тебе господи!.. — Аграфена Игнатьевна перекрестилась. — А что же про Юрочку-то слышно?

— Про Юру?.. — Нина Николаевна тяжело вздохнула, и ее рука с письмом опустилась на стол. — Про Юру он, видно, ничего не знает... Наверное, мое письмо еще не получил... Он сыну поклон шлет и целует его... — Письмо задрожало в руках Нины Николаевны, она упала на грудь матери и зарыдала. Потом, придя немного в себя, собрала все листки и стала снова перечитывать письмо, стараясь по его содержанию и даже по почерку понять душевное состояние мужа. Ей всегда казалось, что, утешая, он в то же время скрывает от нее что-то плохое.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Выписавшись из госпиталя, Вера в полдень приехала в Рузу. Ей казалось, что все здесь радуется ее приезду. День стоял яркий, солнечный, мороз пощипывал щеки, он посеребрил выбившуюся из-под ушанки прядь волос. Вера вдыхала чистый, напоенный запахом хвои воздух, и ей казалось, что она от этого сразу становится бодрее. Захотелось бегом побежать по снегу в глубь сада, к самой дальней, озаренной солнцем скамейке, упасть на нее и, широко раскинув руки и подняв лицо к солнцу, дышать и дышать этим свежим, морозным воздухом...

— Как здесь хорошо!.. Даже не чувствуется, что фронт близко, — улыбаясь, сказала Вера вышедшей вместе с ней из автобуса медсестре.

— Еще как чувствуется!.. Это только сегодня почему-то тихо, — ответила медсестра. — Вы идите вот по этой дорожке, туда, куда показывает стрелка. Она приведет вас в приемный покой. Там у дежурного узнаете, где находится «хозяйство» вашего папаши.

Вера поблагодарила и зашагала по тропинке. Она приехала в Рузу для того, чтобы отсюда как-нибудь добраться до отца.

В приемном покое Вера, к несчастью, никого, кроме санитарки, не застала. Делать было нечего, пришлось ждать. Вера вышла в садик и села на скамейку. В садике стали появляться раненые. Вера пыталась расспрашивать проходивших мимо нее, но никто из них не знал, где находится дивизия Железнова. Наконец один из раненых, который случайно сел рядом с Верой на скамейку, сказал, что в соседней с ним палате есть красноармеец из этой дивизии.

Минут через десять он уже представил Вере пожилого солдата, который назвался Звездиным. Солдат этот слышал от недавно прибывших раненых, что их дивизия выведена в резерв и ушла куда-то на юг от Минского шоссе. Позже, в приемном покое, дежурный подтвердил эти сведения.

Пришлось Вере возвратиться в Москву. Удрученная неудачей, она молчала всю дорогу. Радостное настроение сменилось чувством большой усталости. Вере даже стало казаться, что вновь разболелись раны.

В Москве остановиться ей было не у кого, и она поехала в Болшево. Марья Васильевна, Анина мать, встретила ее, как дочь, обняла, расплакалась, накормила и усадила у топившейся печки. В доме, как всегда, было чисто, уютно и тепло. Казалось, здесь ничто не изменилось, лишь сама Марья Васильевна заметно осунулась, постарела, седина покрыла ее голову. Она рассказала Вере, что Аня с Василием учатся в Кунцеве на каких-то секретных курсах; что полк, в котором служила Вера, переехал, но, куда именно, Аня матери не сообщила, — видимо, считает это военной тайной; что Стропилкин был на фронте и пропал без вести под Москвой. Услышав это, Вера почувствовала себя виноватой: она плохо о нем думала и своим безразличным к нему отношением подчеркивала, что он стал для нее чужим.

— А Фекла Александровна страх как о нем убивается, — сокрушалась Марья Васильевна. — Прямо вся высохла!..

После ужина Вера зашла к Стропилкиной. В дверях ее встретила сгорбленная, с трясущейся головой старуха в засаленной телогрейке, и Вера едва узнала в ней мать Ивана Севастьяновича. В доме было так холодно, что, казалось, мебель примерзла к полу.

— Не раздевайся, матушка моя, смерзнешь, — сказала Стропилкина. — Или погоди, я полушубочек достану. — Как Вера ни отказывалась, хозяйка засеменила в комнаты и принесла оттуда полушубок с байковым коричневым верхом. — Все для Ванюши берегу... — И, помогая Вере снять шинель, запричитала: — Не бросай меня, Верочка. Сирота я теперь горемычная. Что же это с Ванечкой моим? Как это понимать, что он без вести пропал?.. Ведь если бы его убили, то мне, наверно, прямо так и написали бы, не стали от матери скрывать!..

Вере стало жаль старуху, она усадила ее на диван и начала успокаивать.

— Не плачьте, Фекла Александровна, — говорила она, гладя взлохмаченную седую голову Стропилкиной. — Надо надеяться, что он жив!

— Дай бог тебе счастья за твои добрые слова! — Старуха поймала Верину руку и поцеловала ее. — Я тоже так думаю, что он жив... Какой бы ни пришел с войны, только бы живой!.. Мы тогда его с тобой молочком отпоим, откормим!.. Сальце-то, что осенью засолила, для него все берегу. Маслице собираю. Коровка, слава богу, у нас хорошая. Да и денежки приберегаю. На всем экономлю... Ничего не пожалею, только бы вернулся!..

— Вернется!.. Вот увидите, вернется!.. — говорила Вера, хотя сама беспокоилась за судьбу Стропилкина.

— Как подумаю, что он у партизан, даже в дрожь бросает! Целыми ночами глаз не смыкаю!.. А он ведь сам на рожон лезет... Сидел бы в Москве, где-нибудь в канцелярии. Так нет, на фронт пошел!.. А разве не мог он на какую-нибудь хворь сослаться? Их у него хоть отбавляй: и ломота в ногах, и желудок слабый...

— Так это же хорошо, если он у партизан! — перебила ее Вера.

— Чего же хорошего? Эти изверги, фашисты, партизан-то вешают!..

— Раз мы думаем, что он жив, значит, должны быть готовы и к тому, что он попал к партизанам. Куда хуже было бы, если бы он попал в плен!

— Уж лучше в плен, чем к партизанам! — неожиданно резко сказала Стропилкина. — Ему немцы ничего плохого не сделают, он ведь беспартийный...

Вера отшатнулась от нее:

— Что вы говорите, Фекла Александровна?.. Вы же мать! Как вы можете желать, чтобы он в плен попал!..

— А что же тут, Верочка, плохого? — старуха удивленно подняла на нее тусклые глаза.