Чтение онлайн

Пересилив боязнь, и внутренне проклиная свою натуру за проявленную нерешительность, которая, была не присуща девушке, Машенька твердой рукой открыла столь длительно тревожащее ее, знаковое для нее послание Ульянова.

Бегло пробежав глазами первые строки, она, неизвестно почему, успокоилась и дочитывала письмо без суеты и поспешности, анализирую и, процеживая в уме каждое, написанное им слово. Да! Так оно и случилось. Как она и думала. И во всем виноват он, ее Сашка. Точнее, его легкомысленный и не совсем зрелый нрав, его склонность к неожиданным выходкам: особенно, к выпивке и к удовольствиям. Сколько раз она просила его более серьезно относиться к своим поступкам, не позволять себе лишнего в людных компаниях. Он никак понять не может, что говорит она с ним серьезно и, что она не может связать свою дальнейшую жизнь с несерьезным, беспокойным человеком. И каков итог всех бесед? Все повторяется снова и снова. Все возвращается на круги своя. И никто ей сейчас не подскажет, как она должна вести себя дальше по отношению к Александру: ни ее няня, ни ближайшая подруга Лидия, с которой она вместе работала в школе, ни отец, всегда занятый своими солдатами. «Все же, окончательно, решать мне придется самой, и надеяться на других я не стану. И, если я ошибусь в своем выборе и сделаю неправильный ход, винить буду себя. В моих взаимоотношениях с Ульяновым надо сделать некий перерыв, чтобы любимый человек поразмыслил о дальнейшей жизни и о сделанных ошибках. Есть вероятность того, что после перерыва он поумнеет. Вернее, сказать, повзрослеет, и не будет совершать необдуманных, опрометчивых действий. Поэтому, пока я не стану отвечать на его письмо. Молчание станет наиболее лучшим решением создавшегося положения».

Дело в Можайске оказалось для Ульянова не слишком сложным и, передав его для окончательного завершения местным коллегам он, со спокойной совестью, вернулся в город. Подходя к своему отделу, он, с горечью заметил, что «золотая осень», которая всегда ему нравилась, совсем закончилась и впереди будут бесконечные, хмурые дни с мелкими, моросящими дождями, сменяющиеся вихревыми порывами липкого, мокрого снега. Мокрые оголенные кусты и деревья с остатками сухих, почерневших, сморщенных листьев сиротливо смотрелись на фоне серых городских зданий, раньше скрывавшихся под пышной летней зеленью. Намокшие бурые листья, не сумевшие попасть под метлу дворника, прилипали к обуви спешащих по неотложным делам прохожих, стремящихся поскорее укрыться от пронизывающего северного ветра в своих уютных домах и конторах различных учреждений. Александр не привык долго унывать и горевать, тем более, о ненастной погоде. Его веселая, деятельная натура не могла слишком долго останавливаться на одних мрачных и печальных событиях. Его природа была устроена так, что он не слишком долго задумывался над возникающими неприятностями. Он верил в свои собственные силы, интуитивно зная, что дальше у него все будет идти хорошо. Внутренне он чувствовал, что и с Марией у него все наладится, и они опять будут вместе. Войдя в кабинет следователей, он поздоровался с товарищами и, сняв куртку, влажную от дождевой влаги, уселся за рабочий стол.

– Давно тебя у нас не было Александр, и мы соскучились без тебя, – произнес следователь Михайлов, наливая Ульянову, стакан со свежезаваренным чаем. – На глотни, согрейся. На улице стало прохладно. Но все пустяки. Соколов нас не забывает, дает всем нам хорошенько согреться. Он нас спрашивал: когда же ты у нас появишься на работе? Как будто он не знает, где ты сейчас находишься? Так, что Александр, готовься к встрече с ним.

– Мне не привыкать, не один раз я стоял у него на ковре, навытяжку, – отшутился Александр. – Когда доложу начальству о поездке, тогда и вам расскажу о командировке. Михайлов, ты же должен понимать, что любому начальству надо всегда докладывать в первую очередь.

Отчитавшись перед Соколовым о проделанной работе и получив от него скупую, устную благодарность за исполненное дело, прозвучавшую как совсем нечто другое, Александр, было, направился к выходу, но на пороге его остановил приказ начальника.

– Стой, капитан! Завтра, с утра ты мне доложишь обо всех делах, по которым ведешь следствие и, в первую очередь, принесешь на просмотр законченные эпизоды.

Откозыряв начальству, Ульянов приступил к выполнению приказа. Достав из походной сумки массивный ключ от железного сейфа, содержащего все необходимые папки и печати, он открыл ящик и вдруг заметил, что кто-то основательно поработал и явно побывал в нем. Казенные папки с делами были, без сомнения, сдвинуты с привычных мест. Секретные бумаги были сложены не аккуратной стопкой, как он обычно делал лично, а лежали в хаотичном беспорядке. Он увидел, что папка с делом Хребтова, раннее лежавшая поверх всей остальной документации, таинственным образом исчезла. Ульянов внимательно осмотрел содержимое сейфа тщательнейшим образом, просматривая на свет каждый документ. Да! Все его сомнения вконец исчезли. У него, кто-то похитил дело Хребтова и часть бланков с печатями отдела милиции. Ключ от железного ящика был у него одного, в единственном экземпляре, хотя изготовить слепок и открыть ящик в его отсутствии мог любой из находящихся в кабинете следователей или кто-то из дежурных по отделу. Александр принялся внимательно рассматривать все столы, имевшиеся в отделе, и открыл шкафы с бумагами, которые использовались для общих целей. Все бесполезно: нигде дела Хребтова не было. На следующий день, он опросил всех сослуживцев: «не брал ли кто из них, в его отсутствие дело Фотия, может оно потребовалось срочно начальству?» Все коллеги одновременно пытались чем-то помочь Александру, перерыв весь отдел, но потуги оказались напрасными. Полковник рассердился не на шутку:

– Ты что же со мною делаешь, Ульянов! Ты весь наш отдел подвел! Не только потерял дело и документы, но, вдобавок, хочешь найти изменников и предателей, якобы орудующих у нас в отделе. Немедленно сдай мне удостоверение и оружие. Отстраняю тебя от ведения всех дел, пока будет идти наше следствие. Если мы, через сутки, ничего не выясним, то пойдешь под военный трибунал.

В кабинет Соколова постучал Хватов.

– А тебе здесь что надо, капитан? Говори, если у тебя есть дело, но, по существу. У меня и так без вас идет голова кругом, особенно от Ульянова.

– А я именно по поводу пропажи, Анатолий Иванович. Думается мне, что сам Ульянов похитил дело попа, так как был с ним в сговоре. И, теперь, хочет свалить свою вину на кого-то другого. Хотя я и отстранен вами от ведения дела изворотливого служителя культа, но мне сдается, что Фотий не простой поп, а возможно, руководитель некой антисоветской организации. На него прямо показывал слесарь Воробьев, находящийся у нас под следствием.

– Может все так и есть, но зачем Ульянову похищать у самого себя дело священника. Он освободил попа за отсутствием необходимых улик. Ульянов докладывал мне о завершенном деле.

– Ваша, правда, товарищ полковник. Но наш Ульянов хитер и умен. И, он посчитал, что суд может вернуться к делу Фотия, когда наш Воробьев станет давать против него признательные показания. И, поэтому, он придумал, повесить пропавшее дело на кого-то из нашего отдела. Будто, кто-то похитил его документы из сейфа Ульянова. А, вы превосходно должны понимать, чем подобное дело грозит вашей карьере. Вам, как начальнику нашего отдела, лишний шум совершенно ни к чему.

– Но, но! Ты у меня слишком не зарывайся капитан. Еще не дорос, чтобы судить о моей карьере и о моем продвижении по службе. Но, суть дела ты изложил правильно. Хотя, будь я на месте Ульянова после всех твоих заявлений о нем и о том, что ты думаешь о нем, я бы руки тебе не подал и держался бы от тебя далеко. Ответь мне честно на последний вопрос. Хотя, я и не уверен в твоей искренности. Чем же все-таки тебя достал, наш Ульянов? Где и в каком месте он перешел тебе дорогу, Хватов? А ты капитан его другом считался. Молчишь, и сказать нечего. Да, ладно, я тебя об отношениях с Ульяновым не пытаю. Назначаю тебя старшим следователем в нашем отделе, вместо Ульянова. И, поэтому, я поручаю тебе расследовать дело Ульянова. Тебе надо найти или опровергнуть все улики, которые доказывали бы его виновность или, наоборот, оправдывали его. Проводи работу честно и профессионально. Тебе ясно, что я здесь сказал, капитан. Но, при попытках сфабриковать фальшивые улики против Ульянова, ты пойдешь под трибунал. Права у тебя большие, но и ответственность за расследование немалая. Иди, и работай!

Выпроводив Хватова, полковник из початой бутылки налил полстакана коньяка и, развалившись в кресле, стал вновь мысленно перебирать все повороты и возможные осложнения внезапно возникшего, словно на ровном месте, дело следователя Ульянова. Он крутил и вертел вставшую задачу, рассматривая ее с разных сторон, в умной, лишенной каких-либо комплексов и сентиментальности голове.

«Да! Он прав! Тысячу раз прав, чертов Хватов. Начавшееся дело надо быстренько закрыть без всякого шума. Иначе, не то что в столицу, а и отсюда, с моего насиженного места можно вылететь. Ладно, пусть Хватов делает все, что считает необходимым. Я сейчас не буду слишком придирчивым к его действиям, хотя они могут быть не законными». Хватов действовал в полную силу. Он повторно обыскал квартиру Ульянова и под одной из половиц, прогнувшейся в отличие от остальных, он в присутствии понятых и сотрудника милиции, с невозмутимым видом вынул оттуда толстую пачку червонцев с изображением Ленина. Для подобной цели ему потребовалось положить под доску все сбережения, скопленные, за последние пять лет. Но фабрикация дела в отношении Ульянова стоила затраченных усилий. «Деньги я всегда успею достать, а вот моего, так называемого друга Ульянова мне надо свалить сегодня». Деньги были положены в толстый, плотный конверт, взятый из сейфа Ульянова, и на нем явно хранились отпечатки его пальцев. На всех банкнотах следы Хватова были аккуратно удалены им лично, что, для него не составляло сделать большого труда. В мастерской отца Фотия, расположенной в сарайчике во дворе дома, в котором проживал священник, в спрятанной и закинутой различными обрывками кожи коробке с сапожным инструментом, при обыске следователь Хватов изъял похожую пачку червонцев, но их было значительно меньше, чем то количество найденных у Ульянова. Вместе с червонцами в коробке оказались и польские злотые, неизвестно каким путем попавшие к Фотию и происхождение которых известно было одному Хватову, организовавшему провокацию. Эдуард Хватов был в хорошем настроении. «Следствием доказана прямая связь следователя Ульянова и священника Хребтова. Поп сумел подкупить нашего Ульянова, и он закрыл его дело, получив за работу приличную сумму денег. Придется постараться, и тогда можно обвинить обоих фигурантов в совместной антиправительственной деятельности, учитывая и компрометирующие высказывания слесаря Воробьева. Но фактов для суда недостаточно. Надо мне найти, что-нибудь этакое, неопровержимое, от которого Ульянову никак нельзя было бы отпереться и, благодаря которому, он прямиком будет отдан под суд военного трибунала».

Прохладный, осенний воздух, совсем не по сезону, а напоминающий зимнюю пору, когда она начинает преобладать в природе, охладил разгоряченную голову Хватова, приводя его скачущие галопом мысли, в относительный порядок. Под ногами звонко хрупал и раскалывался на мелкие части образовавшийся за ночь ледок. Земля остыла и промерзла. Местами она была мягкой и липла к подошвам сапог Эдуарда, когда он шел по Соборной площади. Вокруг не было надоевшей осенней грязи и, поэтому, шаг его был легким и свободным. Галки и голуби кучками взлетали у него из-под начищенных до блеска сапог, испуганно разлетаясь в разные стороны, стремясь попасть в безопасные места, чтобы оттуда наблюдать за отдельными, редко проходящими прохожими, идущими по центральной площади города. Никакого дождя не было в осеннем, прохладном воздухе, но Эдуард отчетливо ощущал сырость, которая, через короткое время, стала проникать под его куртку и китель, захватывая все его, натруженное от стремительного хода мыслей и ходьбы, мускулистое тело.

«Похоже, знобит меня от нервов, – подумал он, широко открывая, ранее сомкнутый, рот и жадно вдыхая в легкие оздоровительный поток воздуха. Как хорошо дышать на свежем воздухе. Сейчас все встанет в организме на свое место. И, ничего со мной серьезного не случилось, да и что может дальше случится? Я здоров и ничем не болею, Правда, нервишки у меня расшатались, но не стоит обращать внимание. Закончу дело с Ульяновым, и тогда будет впору заняться ими. Осталось совсем немного потрудиться и дело – сделано». Он, не успел додумать до конца очередную мысль. Перед ним, словно из-под земли, выросла сгорбленная старушка в старом, черном платье и белом платочке, закрывающим ее лоб и все лицо. Хватову невольно пришлось остановиться, чтобы не сбить старую каргу с ног, которой он зачем- то понадобился по неизвестным ему причинам. Присмотревшись внимательнее, он понял, что перед ним одна из нищенок, стоящих на паперти Троицкого собора, мимо которого, он торопливо проходил, считая не важным для себя не то, чтобы перекреститься, а на время приостановиться и полюбоваться величием храма. Собор выглядел достойно и внушительно, и он мог стать украшением и достопримечательностью не только города, но и столицы. Красивые здания Хватова и подобных ему не интересовали. Как истинный чекист и атеист, он равнодушно скользил взглядом по стройным колоннам белоснежного храма, устремившего округлые купола в голубеющее осеннее небо. Новоявленная бабуся подняла трясущуюся голову, и Хватов с удивлением для себя отметил, что выражение ее нестарого лица отнюдь не глупое и блаженное, которое должно было бы быть, как он полагал, у подобной категории лиц, собирающих милостыню. Бабуся вытянула вперед худощавую руку, кисть которой выглядела почему-то почерневшей и составляющей резкий контраст с белым головным платком и перекрестила недоумевающего Хватова.

– Ты не тронь его, касатик. Христом Богом прошу тебя не надо тебе рыть ему яму. А, то сам в нее ввалишься и погибнешь. Отринь от себя все злобные помыслы и покайся в своем тщеславии и гордыни. Может, тогда Господь и смилуется над тобою.

– Ты, что бабка мне городишь? О ком ты говоришь? Что разве мало тебе церкви, если ты и к прохожим пристаешь с поповским дурманом? Если хочешь от меня получить денег, то знай, наперед: я, никому никогда, ничего не подаю. А, ну, пошла от меня прочь.

Он хотел оттолкнуть подальше нищую и, как ему показалось, наглую старушенцию прочь от себя, но почему-то никак не смог этого сделать, хотя в другой ситуации он не раздумывал ни минуты. Что-то заставило его остановиться от подобного поступка, и он, обогнув побирушку, скорым шагом отправился дальше, пытаясь забыть неприятные и непонятные для него слова. Но Эдуард, как человек не глупый, в глубине непонятной, для него самого, своей души, чувствовал и знал, что он совершает подлость и мерзость по отношению к другу, но и останавливаться было слишком поздно. Он перешел некую запретную границу, и Рубикон, после перехода, которого обратного пути нет и быть не может. И, поэтому, теперь ему осталось идти только вперед, навстречу своим страстям и порокам, так как именно в порочном движении заключалась его временная сила и дальнейшее направление его жизни. Короткий период колебаний в выборе целей добра и зла у него закончился. Он выбрал злостные намерения и, теперь, словно локомотив, набирающий скорость на прямом отрезке железнодорожного полотна неуклонно устремлялся к поставленной цели, пока есть запас угля и дорога позволяет двигаться вперед.