Чтение онлайн

Одновременно с удельными владыками гонениям подверглись «великие бояре», которые были подлинными вершителями дел в правительстве «Избранной рады». Власти объявили опалу бывшему ближнему боярину князю Дмитрию Курлятеву, главному покровителю Сильвестра. Официальная летопись нарочито туманно повествует о неких «великих изменных делах» Курлятева, но не разъясняет, в чем они состояли. Помимо летописи о деле Курлятева упоминает также опись царского архива XVI века. После суда над Сильвестром Курлятев уехал на воеводство в Смоленск, откуда прислал царю грамоту. Эта грамота попала в архив и была описана следующим образом: «Да тут же грамота княж Дмитреева Курлятева, что ее прислал государь, а писал князь Дмитрий, что поехал не тою дорогою, да и списочек воевод смоленских». На первый взгляд оправдательная грамота воеводы Курлятева не имела большого значения. Но в глазах царя она обладала каким-то особым смыслом, ибо он передал документ в архив, служивший хранилищем самых важных государственных бумаг.

Загадочные документы по делу Курлятева ставят перед исследователем ряд вопросов. Почему смоленский воевода стал оправдываться перед царем, что поехал не той дорогой? Куда он мог заехать из крепости, стоявшей на самой литовской границе? Само собой напрашивается предположение, что Курлятев предпринял попытку уйти из Смоленска в Литву, но был задержан и старался доказать царю, будто заблудился в дороге. То, что он «заблудился» со всем своим двором и вооруженной свитой, вызвало особое подозрение у властей и послужило уликой против опального. Недаром царь приложил к «делу» Курлятева список смоленских воевод, «в котором году сколько с ними было людей.:', и велел хранить его вместе с отпиской боярина.

Становится понятным и тот факт, что Курлятев, посланный в Смоленск на год, в действительности пробыл там очень недолго и до истечения срока был смещен с воеводства. Ненавистного царю «великого боярина» заточили в отдаленный монастырь на Ладожском озере. Монашеский клобук вынуждены были надеть также все члены опальной семьи.

Оттесненная от кормила власти, но не сокрушенная удельно-боярская оппозиция все чаще обращала свои взоры в сторону Литвы. Там искали спасения те, кто не хотел мириться с самодержавными устремлениями Грозного. Оттуда ждали помощи те, кто подумывал об устранении царя Ивана. Тревога властей по поводу литовских связей оппозиции возрастала по мере того, как сражение на русско-литовской границе приобретало все более ожесточенный характер. В конце концов царь заподозрил в измене своего двоюродного брата князя Владимира. Подозрения имели основания. В то самое время, когда царская армия и старнцкие удельные полки скрытно двигались к Полоцку, из царской ставки бежал знатный дворянин Борис Хлызнев-Колычев, предупредивший полоцких воевод о намерениях Грозного. Беглец принадлежал к числу ближних людей князя Владимира и, как полагал царь, имел от него какие-то поручения к королю Сигизмунду II. Опасаясь предательства, Иван учредил бдительный надзор за семьей брата.

Интрига старицких князей вышла наружу после того, как удельный дьяк Савлук Иванов решил разоблачить своего господина в глазах царя. Князь Владимир пытался отделаться от доносчика и упрятал его в тюрьму. Но Грозный велел привезти Савлука в Москву и получил от него обширную информацию относительно замыслов удельного князя и его сообщников. Вина их оказалась столь значительной, что царь отдал приказ о конфискации Старицкого княжества и предании суду удельного владыки. Судьбу царской родни должно было решать высшее духовенство. (Боярская дума в суде формально не участвовала. Царь не желал делать бояр судьями в своем споре с братом. К тому же в думе было слишком много приверженцев Старицких.) На соборе царь в присутствии князя Владимира огласил пункты обвинения. Митрополит и епископы признали их основательными, но приложили все усилия к тому, чтобы прекратить раздор в царской семье и положить конец расследованию.

Конфликт был улажен чисто семейными средствами. Царь презирал брата за «дурость» и слабоволие и проявил к нему снисхождение. Он полностью простил его, вернул удельное княжество, но при этом окружил людьми, в верности которых не сомневался. Свою тетку – энергичную и честолюбивую княгиню Евфросинию – Иван не любил и побаивался. В отношении нее он дал волю родственному озлоблению. Евфросинии пришлось разом'ответить за все. Нестарой еще женщине, полной сил, приказали надеть монашеский куколь. Удельная княгиня приняла имя старицы Евдокии и стала жить в Воскресенском Горицком монастыре, основанном ею самой неподалеку от Кириллова. Опальной монахине позволили сохранить при себе не только прислугу, но ближних боярынь-советниц. Последовавшие за ней слуги получили несколько тысяч четвертей земли в окрестностях монастыря. Воскресенская обитель не была для Евфросинии тюрьмой. Изредка ей позволяли ездить на богомолье в соседние обители. Под монастырской крышей старица собрала искусных вышивальщиц. Изготовленные в ее мастерской вышивки отличались высокими художественными достоинствами.

Проступки удельных князей давали царю удобный повод ликвидировать последний крупный удел на Руси. Но Грозный не использовал эту возможность. Сколь бы опасными ни казались династические претензии князя Владимира, он был слишком бездеятелен и' недальновиден, чтобы завоевать широкую популярность среди дворянства, а среди знати у него было довольно много недоброжелателей, главными из которых оставались князья Суздальские-Шуйские. (Они были повинны в смерти князя Андрея Старицкого и расхищении его имущества.) Сравнительно мягкое наказание удельных князей объяснялось, возможно, тем, что царя все больше тревожил нараставший конфликт с многочисленной суздальской знатью. Очевидно, царь не желал окончательно лишиться поддержки своих ближайших родственников в тот момент, когда положение династии стало неустойчивым. С ведома царя официальная летопись поместила краткий и нарочито туманный отчет о суде над старицким удельным князем и о выдвинутых против него обвинениях. Из этого отчета следовало, что в 1563 году князь Владимир и его мать были изобличены в неких «неисправлениях» и неправдах. Со временем Грозный сам приоткрыл завесу секретности, окружавшую первый процесс Старицких. «А князю Владимиру,- писал он,- почему было быта на государстве? От четвертого удельного родился. Что его достоинство к государству, которое его поколенье, разве вашие (бояр) измены к нему, да его дурости?.. Яз такие досады стерпети не мог, за себя есми стал». Иван высказал свои обиды много позже. Могло показаться, что после суда царь поспешил предать забвению досадную ссору в собственной семье. Но на самом деле это было не так.

Простив брата, Грозный позаботился о том, чтобы подготовить почву для расправы с ним в случае возникновения нового кризиса. Необычная ситуация продиктовала необычное решение. Иван обратился к старым летописям и распорядился включить в них подробный отчет о первом заговоре Старицких в годы правления «Избранной рады». Чтобы вполне оценить подобное распоряжение, надо иметь в виду, что в Русском государстве за официальной летописью признавалось совсем особое значение. Московские государи ссылались на летописи в своих спорах с вольным Новгородом, дипломаты черпали из них аргументы во время переговоров с иностранными дворами. Затеянная Грозным летописная работа преследовала не литературные, а политические цели. Она должна была обличить весь круг приверженцев князя Владимира, избежавших заслуженного наказания.

Иван начал работу со знакомства с судным делом С. Ростовского, одного из вождей боярского заговора 1553 года. Это судное дело, как значилось в описи царского архива XVI века, включало обширную документацию и хранилось в отдельном архивном ящике: «ящик 174, а в нем отъезд и пытки во княже Семенове деле Ростовского». Против утих строк дьяки пометили на полях описи: «Взято ко государю во княж Володимерове деле Ондреевича 7071 году в июле в 20 день». Очевидно, царь Иван приступил к изучению дела о заговоре за од-ну-две недели до прощения брата. Несколько позже он взялся за летописи, в результате чего имена бояр-заговорщиков вскоре же перекочевали из архивного судного дела князя Ростовского на поля летописного свода, известного под названием Синодального списка летописи. Скорописные пометы замечательны тем, что они позволяют точно установить, кого из своих бояр царь решил скомпрометировать как заговорщиков после незавершенного суда над братом. Ими были князья Куракины «всем родом», князь Петр Щенятев, князь Дмитрии Немой. Их близость к Старицким не подлежит сомнению. Княгиня Евфроснния в девичестве носила фамилию Хованская и происходила из одного рода с Щенятевым и Куракиными. К моменту суда над Евфросинией князь Петр Щенятев занимал одно из высших мест в Боярской думе, князья Федор и Петр Куракины управляли Великим Новгородом и Псковом, а князь Иван Куракин возглавлял от имени слабоумного князя Юрия Васильевича Углицкое удельное княжество. Лица, скомпрометированные летописью, принадлежали к самому верхнему слою правящего боярства.

Официальная царская летопись сохранилась до наших дней в нескольких списках. Первые тетради Синодальной летописи служили своего рода черновиком. При Адашеве этот черновик подвергся правке. Затем правленый текст был переписан набело. Один из беловых списков московской летописи получил наименование Царственной книги. Это была парадная летопись, снабженная множеством совершенных рисунков-миниатюр. На изготовление ее были затрачены большие средства. Книга открывалась описанием смерти Василия III и должна была охватить весь период правления Грозного. Но работа над Царственной книгой была внезапно прервана. Чья-то властная рука испещрила ее страницы множеством помарок и вставок. Самая значительная приписка на полях Царственной книги посвящена была тому же сюжету, что и приписка о суде над Ростовским в Синодальном списке. Поскольку в обеих приписках фигурировали имена одних и тех же заговорщиков – князей П. М. Щенятева, Д. И. Немого, С. В. Ростовского, можно высказать предположение, что приписки имели в своей основе одни и те же архивные материалы – судное дело Ростовского. Редактор Царственной книги, однако, составил более подробный рассказ о заговоре. Он занес на поля летописи устные показания ряда государственных деятелей, в подходящий момент выступивших с разоблачениями Старицких. Конюший Федоров поведал о том, что во время болезни царя в 1553 году заговорщики пытались привлечь его на свою сторону и что он сообщил об этом государю, как только тот выздоровел. Неизвестно, был ли записан этот рассказ со слов Грозного или со слов Федорова. Дополнительные улики получены были от оружни-чего Л. А. Салтыкова. «Речи» верных бояр, внесенные в официальную летопись, приобрели значение важного свидетельского показания.

Главным свидетелем обвинения против Старицких выступил, по-видимому, сам Иван. Трудно было найти свидетеля более авторитетного и в то же время более пристрастного и необъективного. Царь поставил целью доказать, что приверженцы Старицких не только организовали тайный заговор, но и подняли открытый мятеж в думе и что его личное вмешательство спасло положение. Как мы помним, в день присяги наследнику Дмитрию, утверждалось в летописной приписке, больной царь дважды обращался к боярам с длинными речами. Когда крамольники отказались присягать малолетнему наследнику, царь будто бы пытался их образумить словами: «Вы свои души забыли, а нам и нашим детем служити не хочете – и коли мы вам ненадобны, и то на ваших душах». Потом Грозный напустился с упреками на свою растерявшуюся родню Захарьиных: «А вы, Захарьины, чего испужалися? – будто бы сказал он.- Али, чаете, бояре вас пощадят? вы от бояр первые мертвецы будете! и вы бы за сына за моего да и за матерь его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали!» Не надеясь на одних Захарьиных, царь обратился с отчаянным призывом ко всем верным членам думы: «Будет станетца надо мною воля божия, меня не станет, и вы пожалуйте, попа-мятуйте, на чем есте мне и сыну моему крест целовали; не дайте бояром сына моего извести никоторыми обычаи, побежите с ним в чюжую землю, где бог наставит».

«Речи» к боярам, как видно, записанные со слов самого Ивана, можно считать вымышленными. В день «мятежа» царь едва дышал и не мог, как уже говорилось, присутствовать на церемонии присяги. Подробности тайного заговора всплыли на поверхность после выздоровления Ивана, а до того у него попросту не было повода для страшных заклятий.

Обращение царя к Захарьиным менее всего соответствовало патриархальным временам правления Сильвестра, зато было исключительно злободневным в период, когда царь сделал Захарьиных главными опекунами и поручил им заботу о сыновьях.