Чтение онлайн

Солдатики въ недоумніи переглядываются, но тотчасъ же принимаются исполнять приказаніе: приносятъ приборы, холодную баранину и вино…. Изъ-за брустверовъ начинаютъ высовываться головы, съ преобладающимъ выраженіемъ наивнаго любопытства въ глазахъ…. снова поднимается говоръ и смхъ, чмъ дальше, тмъ громче. Толпа постепенно увеличивается…. Зрлище такое заманчивое! Всякому хочется посмотрть, какъ это полковникъ будетъ обдать подъ гранатами?

Очень просто; пригласилъ своихъ адъютантовъ, сли вокругъ стола и принялись какъ ни въ чемъ ни бывало, кушать баранину и запивать ее виномъ. А гранаты-то свистятъ да свистятъ…. Турки точно взбсились, такъ и жарятъ…. и прямо въ импровизированную столовую начальника отряда наровятъ, но только все не въ попадъ, то перелетмтъ, то не долетитъ, вотъ оказія-то! А вдь, кажется, чего бы легче попасть, зрительныя трубки у нихъ отличныя, англійскія, все въ нихъ до крошечки видно…. Эдакій счастливецъ полковникъ, судьба видимо ему благопріятствуетъ и къ концу трапезы шлетъ ему новое подспорье…. Скачетъ адъютантъ изъ главнаго штаба, вроятно съ депешами отъ генерала…. Господи, какая рожа! Такъ вотъ и читается на ней, что онъ еще издали увидалъ оригинальную сцену на гор и давно ужъ посылаетъ ко всмъ чертямъ изобртателя этой безумной выходки…. Однако, какъ тамъ не мнись, а подойти надо, на то служба….

Гранаты изъ непріятельскаго лагеря продолжаютъ летать и разрываться, но кому же теперь придетъ въ голову обращать на нихъ вниманіе? Вс взоры устремлены на прізжаго, одинъ только полковникъ продолжаетъ спокойно кушать, ничего не замчая. Онъ только тогда подымаетъ глаза съ тарелки и протягиваетъ руку за депешей, когда бумага очутилась подъ самымъ его носомъ.

Медленно и внимательно прочелъ онъ записку генерала, вскидывая по временамъ спокойный взглядъ на несчастнаго адъютанта, который стоитъ передъ нимъ ни живъ, ни мертвъ.

Чтобъ ближе поглазть на эту курьезную сцену, вс солдатики одинъ за другимъ повылазили изъ-за прикрытій.

Полковникъ сложилъ депешу, положилъ ее въ боковой карманъ, вынулъ записную книжку, оторвалъ отъ нея листокъ и началъ набрасывать на немъ свой отвтъ, а затмъ, передавая его посланцу, съ любезной улыбкой предложилъ ему закусить.

Зрители этой забавной комедіи придвигаются все ближе и ближе; вс глаза пристально впились въ красавчика штабнаго…. Ему ужасно жутко отъ этихъ взглядовъ, щеки его вспыхиваютъ, а затмъ, снова покрываются блдностью, губы шепчутъ что-то непонятное и вдругъ, онъ съ отчаянною ршимостью прикладываетъ руку къ козырьку, быстро повертывается, вскакиваетъ на коня и безъ оглядки удираетъ во свояси.

Съ минуту толпа смотритъ ему вслдъ, а затмъ разражается такимъ гомерическимъ хохотомъ, что хохотъ этотъ на время заглушаетъ свистъ и трескъ разрывающихся вокругъ гранатъ.

Цль начальника отряда достигнута, люди бодро простояли на позиціи до слдующаго утра.

Множество разсказовъ подобныхъ этому слышалъ я отъ очевидцевъ про моего сосда. Теперь, разсказы эти воскресали одинъ за другимъ въ моей памяти и чмъ откровенне разоблачалъ онъ передъ своей слушательницей свои слабости, колебанія и ошибки, тмъ ярче выступали въ моемъ воображеніи т выдающіяся сцены изъ его дятельности, о которыхъ онъ умалчивалъ.

— Мои подвиги! вскричалъ онъ, на какое-то замчаніе, которое я не разслышалъ.

— Мои подвиги! Во-первыхъ, въ нихъ нтъ ничего особеннаго, ничего такого, чего многіе не сдлали бы на моемъ мст; а во-вторыхъ, все это ужасно преувеличено, увряю тебя. Прослыть героемъ въ такой войн, какой была наша война…. да нтъ ничего легче этого, стоитъ только такъ сдлать, чтобъ тебя полюбили люди, сейчасъ произведутъ въ Александры Македонскія! Къ тому же тутъ дйствуешь инстинктивно, волей управляетъ идея…. она душитъ въ зародыш всякую попытку къ какому бы то ни было анализу и размышленію, человкъ превращается въ орудіе долга, а, при такомъ нравственномъ настроеніи нельзя не быть храбрымъ….

Что же касается до его пресловутаго умнья ладить съ людьми и внушать имъ любовь и довріе, онъ утверждалъ, что обязанъ этому искусству исключительно личнымъ впечатлніямъ и что пріемъ, оказанный ему сослуживцами, въ первый день его прізда, открылъ ему глава на многое. Онъ узналъ по опыту, какія мысли и чувства зарождаются въ душ самаго добраго, самаго незлобиваго человка, посл того, какъ онъ пробродитъ цлые сутки безъ крова и безъ пищи, безъ привтливаго слова въ незнакомой мстности, среди сытыхъ и довольныхъ скотовъ, которымъ ршительно нтъ никакого дла до его страданій.

— Я тутъ же далъ себ слово поступать совершенно наоборотъ чмъ они, и если бъ ты только знала, сколько почитателей и друзей пріобрлъ я такими пустыми услугами, какъ напримръ, уступленная подушка кстати, и тому подобныя, ничего не стоющія жертвы… Правда также и то, что я всегда старался поступать справедливо и что когда я длалъ ошибки, мн ничего не стоило сознаваться въ этомъ…. Ты представить себ не можешь какимъ тонкимъ политикомъ и глубокимъ знатокомъ человческаго сердца оказался я, поступая такимъ образомъ. Люди далеко не такъ испорчены, какъ думаютъ, сколько разъ мн приходилось убждаться въ этомъ по опыту! Бывали такіе случаи: разнесешь, напримръ, какого-нибудь забулдыгу за скверное поведеніе, наговоришь ему такихъ оскорбительныхъ вещей, что потомъ даже самому гадко сдлается; а на другой день этотъ же самый «неисправимый» негодяй, о которомъ безъ омерзенія и презрнія нельзя вспомнить, этотъ самый пропащій человкъ лзетъ изъ-за тебя въ огонь и спасаетъ теб жизнь, то-есть, положительнйшимъ образомъ, теб доказываетъ, что когда дло идетъ объ томъ, чтобъ «положить душу за ближняго», онъ стоитъ неизмримо выше тебя — развитаго джентльмена!… Да и наконецъ, одинъ разв я очутился тамъ, потому что душа жаждала сильныхъ ощущеній и обновленія? Насъ тамъ собралась цлая колонія неудачниковъ всевозможныхъ сортовъ и оттнковъ….

Онъ смолкъ, поднялся съ мста и началъ ходить по комнат. Она тоже съ минуту времени молчала, а затмъ спросила нершительнымъ тономъ:

— Ну, и что жъ?

Слова эти были произнесены очень тихо; онъ такъ глубоко задумался, что не разслышалъ ихъ.

— Что же ты изъ всего этого вынесъ? повторила она.

— Что я вынесъ? О! совершенно не то, что думалъ вынести! Съ одной стороны разочарованіе было полное, но за то съ другой…. Вотъ я теб разскажу, слушай. Это случилось позже, много позже…. Наша маленькая война кончилась, кончилась также и большая…. Я давно ухалъ оттуда, ухалъ съ растерзаннымъ сердцемъ, пресыщенный до отвращенія неудачами, обманами, оскорбленіями, предательствами…. Ни одно изъ моихъ мечтаній не сбылось; мн объявили, что я не нуженъ и чтобъ я ни на что не надялся…. Ничего больше не оставалось длать, какъ снова забиться въ ту темную, глухую щель, изъ которой два года тому назадъ, я вырвался съ такимъ восторгомъ, съ такими радужными надеждами! Эти восемь мсяцевъ прошли также быстро, какъ сонъ и точно также безслдно. Еслибъ не боль въ раненной ног передъ дурной погодой, можно было бы пожалуй забыть мою несчастную попытку снова вскарабкаться на ту ступеньку общественной лстницы, съ которой во второй разъ, такъ жестоко сбрасывала меня судьба…. Правда, въ моей маленькой, скромной квартир стоялъ ящикъ съ иностранными орденами, да футляръ съ той знаменитой золотой саблей съ пышной надписью, о которой ты врно слышала…. Но, теперь, эти вещественныя напоминанія пережитыхъ волненій не возбуждали у меня ни въ ум, ни въ сердц, никакой отрады. Все это вышло какъ-то глупо и смшно! послалъ меня туда русскій народъ, на русскія деньги, дрался я тамъ и выбивался изъ силъ, чтобъ искупить прошлое, добиться чести снова служить Россіи наравн съ прочими, а кончается тмъ, что получаю къ награду золотую саблю отъ сербскихъ офицеровъ!… Гд же тотъ народъ, который провожалъ насъ туда съ восторженными криками, который совалъ намъ въ карманы свои послдніе гроши, молился за насъ въ церквахъ, читалъ съ жадностью газеты, чтобъ узнавать про наши подвиги? Гд онъ этотъ народъ? Какъ принялъ онъ всть о нашихъ неудачахъ? Какихъ онъ теперь мыслей объ насъ? Да и вообще, есть ли у него какія бы то ни было мысли?… Послднее время враги наши, внутренніе и вншніе, такъ много кричали объ его неразвитости, о невозможности пробудить въ немъ какую бы то ни было иниціативу, въ немъ даже отрицали способность любить и врить въ добро, его сравнивали со стадомъ, которое бжитъ безъ толку и смысла, за первымъ попавшимся вожакомъ…. Неужели это правда?…

Тяжко было задавать себ такіе вопросы и не находить на нихъ отвта. Къ несчастью уйти отъ такихъ мыслей было трудно благодаря прогрессу въ путяхъ сообщенія, слухи извн проникали и въ его захолустье, большею частью искаженные и выцвтшіе отъ времени, это — правда; но эти запоздалыя всти о нашихъ бдствіяхъ еще больне отзывались въ сердц, еще раздражительне дйствовали на воображеніе, чмъ живое горе, въ которомъ самъ принимаешь участіе.

Народныя бдствія тмъ и отличаются отъ личныхъ, что отъ нихъ въ одномъ только можно искать утшенія — въ сознаніи, что и самъ страдаешь не меньше другихъ.

У него было отнято это утшеніе, отнято именно въ ту минуту, когда ему на опыт удалось убдиться, что онъ можетъ приносить пользу!… Иногда ему казалось, что все, что онъ тамъ сдлалъ, пропало даромъ и безслдно, что вс труды его уничтожены этою роковою невозможностью продолжать дло дальше, и тогда скверный чувства шевелились въ немъ.

Да, тяжкое время переживалъ онъ, вс огоньки, одинъ за другимъ, гасли въ его душ, съ каждымъ днемъ въ ней длалось холодне и темне; нападала зловщая апатія, все чаще и чаще выдавались такіе дни, когда онъ ни на что не надялся и ни во что не врилъ.

Но судьба какъ будто только этого и ждала, чтобъ указать ему, въ чемъ именно онъ долженъ искать себ награду и утшеніе.

Наступала осень. Однажды вечеромъ, прозжая съ одной станціи на другую по обязанности службы, сосдъ мой заснулъ въ вагон. Поздъ остановился у маленькой станціи. Это былъ товарный поздъ, онъ долженъ былъ простоять тутъ очень долго; но кондукторъ ршилъ, что будить г-на контролера не для чего, на слдующей станціи ему предстоитъ столько дла, что, пожалуй, всю ночь не удастся заснуть.