Избранное
Шрифт:
— С воли наведешь справки.
Едва открыв калитку, Александр Николаевич почувствовал — дома неладно. Бойка радостно визжит, рвется с цепи, но никто не вышел на крыльцо.
Дверь в большую комнату была открыта, Поликсенья Ивановна сидела на кровати в подушках, без кровинки в лице.
— Один явился — парни разве не с тобой сидели? — первое, что спросила она, уронив исхудалые руки на подушку.
— Скоро и ребят выпустят, — успокаивал жену Александр Николаевич. — Отмоюсь в бане и начну хлопотать. Плохонький, а все-таки есть закон в России.
— Лихо, ой и лихо у нас! Позавчера возле постоялого двора еще городового прикончили, — шептала Поликсенья Ивановна сухими губами.
— Самосудничают анархисты проклятые. — Александр Николаевич сел на постель, погладил ее руку. — Убийство — дело уголовное, наши ребята взяты по статье политической.
— Параскева слышала, что наш пристав говорил трактирщику Ферапонтычу — позволит губернатор, так он наведет на реке Сестре порядок, каждого третьего мастерового упрячет в тюрьму.
Отмыв тюремную грязь, Александр Николаевич напился крепкого чаю и, как ни просила Поликсенья Ивановна повременить, поехал в уездное полицейское управление. День был присутственный, но исправник его не принял.
— Велено восвояси отправляться, — сказал писарь.
— Напраслину на моих парней возвели. Младший еще и вида на жительство не выправил, — жаловался Александр Николаевич.
Очки у писаря чудом держались на кончике бульдожьего носа.
— Виновных не сажают, — сказал он серьезно и поверх стекол посмотрел на Емельянова.
Александр Николаевич оторопел, а писарь деловито сменил перо «уточку» на «рондо», продолжая философствовать:
— В тюрьмах сидят одни праведники. И твои сыновья тоже ни за что угодили за решетку. Недолго ждать осталось, скоро суд определит: в крепость или по Владимирке им шагать.
— Наказывают, а за что? — возмутился Александр Николаевич. — С чем пришли сыщики и городовые, с тем и убрались. На то и бумага в присутствии понятых составлена. Горшок сметаны опоганили, девкам моим на день уборки оставили.
Писарь, макнув перо, красивым почерком вывел на чистом листе: «Милостивый государь».
— К исправнику надобно попасть, — уже мягче заговорил Александр Николаевич. — Крест есть? Подсоби.
Писарь несколькими штрихами под строкой «Милостивый государь» нарисовал вход в ресторан и выпуклыми буквами вывел название: «Медведь». Это была божеская цена за протекцию.
В следующее присутствие Александра Николаевича первым пропустили к исправнику. Колобков знал в лицо Емельянова, но руки не подал и сесть не предложил, сказал холодно:
— Предупреждал: живите, как все православные, — нет, к бунтовщикам потянуло.
Александр Николаевич промолчал, боялся повредить сыновьям. Писарь тогда у «Медведя» выболтал: самое малое, что получат Василий и Иван — высылку в северную губернию, не подфартит — отправят на каторжные работы, статьи суровые: привлекаются за подстрекательные действия против государя императора.
— Сыновья мои, ваше высокоблагородие, сызмальства приучены к ремеслу, — защищал детей своих с достоинством Александр Николаевич. — Ваши люди все перерыли, все перещупали, дом и усадебные постройки чуть по бревнышку не раскатали — ничего противозаконного не нашли. Да и откуда, мастеровые мы.
Колобнев был недоволен результатами обыска, подвел тайный агент. Прохвост чуть не на Евангелии клялся, что в доме Емельяновых — подпольная мастерская. Если почему-либо нельзя выехать в лес на пристрелку, то бой винтовки проверяют в колодце. Может, и правда, но с поличным не поймали.
— Плохо искали, нам известно. — Колобнев долго перекладывал бумаги, пока нашел нужную, а по тому, как он ее торопливо накрыл рукой, Александр Николаевич догадался: исправник берет на пушку.
— Сами, ваше высокоблагородие, приходите с обыском, Соцкого прихватите, он в моем доме не заблудится.
— Коль потребуется, разрешения испрашивать не стану. — Колобнев провел рукой по напомаженным волосам. — Прошение накатал… Губернатор про Емельяновых и слышать не хочет, уши затыкает, — продолжал он, но уже покровительственно. — Дешево отделался твой старший.
Помолчав, Колобнев спросил:
— Желаешь помочь сыновьям? Подай прошение. Государь милостив.
Колобнев взял со стула запечатанный конверт.
— Дома своей рукой перепишешь, ничего, что коряво. Где пробелы — вставишь фамилии. — Колобнев замялся и заговорил участливо: — Завтра неприсутственный день, приходи, приму.
Писарь у дверей встретил Александра Николаевича, увел на лестницу.
— Судьба парней в твоих руках. От ведения дел сестрорецких мастеровых полиция отставлена. — Писарь понизил голос до шепота. — Исправник берется похлопотать, радуйся. Тошно ему сейчас, другие в его хозяйстве копошатся. Как губернатору преподнесут? Обстановка в столице — не дай боже: Шпалерка забита, Дерябинские казармы превращены во временную тюрьму, там поместили и восемнадцать оружейников.
— И на том спасибо, — Александр Николаевич сказал искренне: наконец-то узнал, где томятся сыновья.
Дома была только жена, она крепко спала. На плите в кастрюле лениво булькала мыльная вода. Лиза, наверно, затевает постирушку, выскочила за чем-нибудь в лавку. Александр Николаевич был рад, что никто не помешает ему переписать прошение. Постелив чистую скатерть, вычистив тряпкой перо, он достал из конверта прошение.
«Ваше Величество, Великий и милостивый самодержец.
Припадает к ногам Вашим убитый горем сестрорецкий обыватель Емельянов.
Веря в Ваше великодушие, осмеливаюсь просить вернуть в родительский дом моих сыновей Василия и Ивана, которых подозревают в том, что в подпольных мастерских производили сборку винтовок из частей, вынесенных из завода, что вели разлагающую пропаганду среди стражников, объездчиков и на батарее, расквартированной невдалеке от Сестрорецка.
Коли потребуется, без принуждения, по доброй воле принесу клятву на Евангелии, что мои чада непричастны к тайной преступной организации социал-демократов. Ни в чем предосудительном не были замечены, брали дни на гонение, каждое воскресенье выстаивали обедню. Не враги они августейшей фамилии и отечества.
Враги на оружейном есть, они сами прячутся, подбивают неразумных мастеровых. Мне известно, что в образцовой этим делом занимается некий социал-демократ . . . . , в замочной . . . . , штыковой . . . . , приборной . . . . , приемной комиссии . . . . . »
— Гаденькую цену запросил господин исправник, — вслух сказал Александр Николаевич, дочитав до конца бумагу. — На что, ироды, толкают. За бесчестье купить сыновьям свободу. Лучше уж крепость.
Перегретый щелок выплескивался на плиту. Александр Николаевич сдвинул кастрюлю, из конфорки выбилось пламя. Он швырнул в огонь полицейскую шпаргалку.
Братьям Емельяновым грозили каторжные работы или заключение в крепость. Андрей нашел умного, недорогого присяжного поверенного. Ивана и Василия выслали на пять лет в город Яринск Вологодской губернии.
33
Минули годы ссылки. Наконец-то Николай дома. Он приехал дневным поездом, не прячась, сошел в Разливе. Отмылся, отоспался, надел воскресный костюм, сходил на завод, но вернулся мрачный. Надежда Кондратьевна ни о чем не расспрашивала, догадалась — плохо приняли. И к друзьям Николай не пошел — какой уж гость без улыбки.
Вторую неделю не выходит из дома Николай. На душе камень. Таким застал его Ноговицын.
— Засел в берлоге и носа не кажешь на казенный.