Чтение онлайн

Наконец, она зацепила коромыслом оба ведра и подняла их на плечо.

— Ауфвидерзейн! — сказала она немцам с чуть насмешливой улыбкой и пошла в обратный путь.

Венецкий ругал себя за то, что вовремя не прислушался к разговору, не отобрал у Лены ведер и не пошел к колодцу сам; он знал, что это была единственная возможность задержать ее дома.

Когда из форточки уже не стало видно Лену, он, несмотря на уговоры Захарыча и Паши, вышел на крыльцо и хотел идти встречать.

Но с крыльца он увидел, как Лена с полными ведрами показалась из-за угла. Она была цела и невредима.

Николай стоял на крыльце, загородившись от пуль дверью, и смотрел, как она не спеша поднимается в гору по мокрым скользким мосткам. Стрельба затихла — видимо, стрелки с обеих сторон, не сговариваясь, решили пропустить путешественницу, и Николай понимал, что если он теперь пойдет ей навстречу, он этим самым может навлечь на нее новый обстрел.

И он ждал, не двигаясь с места.

Вдруг Лена остановилась, сняла коромысло с плеч и поставила ведра на землю.

— Что с ней такое?!..

Николай еле удержался, чтоб бегом не броситься ей на помощь….

Но нет, она стоит спокойно, что-то шарит в карманах, потом наклонилась и что-то сделала с одним из ведер. Вот она опять подняла коромысло и пошла дальше…

Время тянулось бесконечно долго.

Но вот Николай разглядел на лице приближавшейся Лены неожиданную улыбку, такую веселую, озорную, какой он не видал у нее с самого новогоднего вечера… И он не смог произнести слов упрека…

— Пейте!.. Водичка свежая, вкусная!.. — громко сказала Лена, входя в кухню со своими ведрами.

— Но почему ты останавливалась на дороге? — спросил Николай.

— Аварию исправляла!.. Хорошо, хоть чистый платок в кармане нашелся…

И, подняв одно из ведер, она перелила воду в кадушку и показала в стенках ведра, немного повыше дна, две дырки, заткнутые разорванным платочком.

— Ведерко ранили навылет!.. Теперь оно — инвалид… А жалко — новенькое… А что это у тебя на подбородке кровь? Оцарапался? — спросила она неожиданно.

Наблюдая за ее походом, Николай сам не заметил, как в кровь искусал себе губы.

А Лена, как будто не замечая его тревожных глаз, пила воду, поила Володю и Пашу и весело смеялась.

— А интересно, когда вокруг пули летают!.. Цвирк!.. Цвирк… то спереди, то сзади… — говорила она возбужденно.

— Убить же может! — Паша смотрела на нее с испугом и восхищением.

— Это и интересно, что убить может!..

— Вот тетя Лена — молодец, храбрая!.. — солидно заметил Володя. — А ты, мамка, трусиха!..

К вечеру стрельба прекратилась, и семейство Иголкиных отправилось к себе домой.

Но, как только стемнело, опять прилетел «русский Иван».

Над городом повисло в небе несколько нестерпимо ярких ракет, и между многострадальными серыми домиками начали рваться бомбы.

Лена подошла к окну и при свете ракет принялась что-то писать.

— Что ты там записываешь? — окликнул ее Николай.

— Оставь!.. Подожди!..

Она нетерпеливо отмахнулась.

Ракета погасла; Лена продолжала писать ощупью, в темноте, не обращая внимания на то, что весь дом ходил ходуном от близких взрывов.

А когда загорелся на небе следующий «фонарь», она протянула Николаю исписанный карандашом листок бумаги.

— Теперь можешь читать!

Венецкий прочитал и улыбнулся.

— Вот как! Нас бомбят, а мы стихи сочиняем!.. И хорошие стихи!.. Только не знаю, как это назвать: породией нельзя, потому что это серьезные стихи… Подражание — тоже не то слово…

— По церковному это называется — «подобен»…

— Пускай будет подобен!.. А жаль, что эти стихи нельзя послать тому «Ивану», который лампы зажигает…

Лена ничего на это не ответила, отошла от окна к кровати и легла.

— Ты спать собралась? Думаешь, «Иваны» дадут тебе уснуть?

— Заснуть, пожалуй, не удастся… Но, если пристукнут, то я предпочитаю умирать на койке, а не в луже под забором… Садись сюда, Николай! Пусть нас вместе убивают!.

Она подвинулась к стенке.

Николай осторожно присел около нее на край кровати. Наверху над крышей снова завыли самолеты. «Иван» не заставил себя долго ждать.

И Венецкому под грохот взрывов ярко-ярко вспомнилась история его любви к Лене от первой встречи до сегодняшнего дня, до этих неожиданных стихов… Он вспомнил военную игру, ревность Валентины…. Потом шлагбаум среди поля и около него стройную фигуру девушки в синем ситцевом платье… Поцелуй на глазах немецкого конвоя, когда Лена решительно объявила оборванного, страшного, голодного пленного своим мужем и увела из колонны обреченных к себе домой… Потом вспомнилась ее яркая, радостная улыбка, когда он, сын неверующей семьи, пришел на Рождество в ее церковь, на ее клирос… Потом веселый новогодний бал… И, наконец, слова, сказанные ею фон Штоку:» Я люблю моего Дон Кихота за то, что он умеет иногда делать глупости…»

— Леночка! Хорошая моя! — взволнованно заговорил Николай, и в его голосе прозвучали какие-то новые глубокие, низкие ноты, которых она еще никогда от него не слыхала. — Милая, родная, радость моя!.. Может быть, нас убьют сейчас, сегодня, обоих вместе, и мы так и умрем чужими?… Я же люблю тебя, больше всех на свете люблю!..

Ракеты погасли, было темно, выли самолеты…

И в темноте Николай почувствовал, что Лена крепко сжала его руки и молча привлекла его к себе… Он наклонился и прижался к ее губам горячим долгожданным поцелуем…

— Радость моя!.. Моя звездочка ясная!.. Любимая, желанная!..

— Хороший ты!..

Где-то очень близко, одна за другой, разорвались четыре бомбы.

Самолеты гудели, и земля гудела, слышался лай зениток и треск пулеметов, в окна, мелькая по стенам красноватыми бликами, заглядывало зарево пожара.

И в то самое время, когда весь город дрожал под страшным налетом, в одном доме был праздник — великий праздник любви, которая приходит, не спрашивая дня и часа, имени и места, разрешения и права, и расцветает на обгорелых развалинах еще пышней и ярче, чем в тишине и уюте мирной жизни.