Чтение онлайн

– Как твоя фамилия, гренадер?..

– Марков 1-й, ваше императорское высочество!

– А кем же ты, Марков 1-й, приходишься Маркову 2-му – члену Государственной думы?

– Племянником, ваше высочество.

– А, вот как. Ну, брат, твой дядюшка, как две капли воды, на Петра Великого похож и ростом и наружностью. Без грима саардамского плотника играть может. Постой… так ты, значит, внук писателя Евгения Маркова.

– Так точно!..

– Ну, так я, брат, знал твоего деда… знал и уважал, как человека и как писателя… «Чернозёмные поля» его и теперь часто перечитываю, мысли в них чистые, да и язык прекрасный… А отец твой где служит?

– Теперь предводителем дворянства, по выборам, а в молодости был военным инженером.

– Так ты, значит, тоже математик?

– Никак нет, ваше высочество. Математику едва на семёрку вытягиваю и… терпеть её не могу.

– А как с русским языком и словесными предметами?

– По всем двухзначные баллы имею…

–Он, ваше высочество, – вмешался в разговор директор, – лучшим по сочинению в выпускном классе; я у них русский язык преподаю. Одиннадцать баллов в годовом имеет; на выпускном экзамене, думаю, на все двенадцать вытянет.

– Вот видите, Матвей Илларионович, – живо обернулся к нему великий князь, – ведь это же опять подтверждение моей теории. Вы её помните?

– Как же, ваше высочество, и думаю, что она безошибочна…

– Видишь ли, Марков, – снова обратился ко мне Константин Константинович, – дело в том, что я на вас, кадетах, убедился, что сыновья очень редко наследуют способности своих отцов, а внуки почти всегда идут по стопам дедов. Вот и ты – сын математика, а по математике «плаваешь» и её не любишь, зато унаследовал от деда его литературные способности. Мне это очень приятно слышать, что на тебе моя теория опять оправдалась…

За обедом великий князь имел по традиции, строго соблюдавшейся в корпусе, свой прибор за первым столом первой роты, где сидели самые высокие по росту кадеты, а за старшего стола – вице-фельдфебель. И среди них… я. Это считалось у нас большой честью, так как после каждого посещения корпуса великим князем, в стол, за которым он обедал, врезалась серебряная дощечка с именами тех кадет, которые сидели вместе с ним. Через два года, уже будучи офицером, приехав в корпус, я первым долгом отправился в столовую, чтобы убедиться в том, что традиция соблюдена; остался очень доволен, увидя рядом с великокняжеским именем моё.

С нами, кадетами первого стола, князь в это своё посещение вёл разговор о наших дальнейших планах по окончании корпуса, расспрашивал о родителях и семьях каждого.

– Ты, Ардальон, по-грузински говоришь? – спросил он моего соседа – красавца-грузина, князя Микеладзе.

– Говорю, ваше высочество.

– А ну, скажи, как по-грузински сукин сын?

– Мама-дзаглэ, – засмеялся Микеладзе, сияя белозубой улыбкой.

– Ну, молодец! Вижу, что говоришь. А вот мой зять ни одного слова по-грузински не понимает, и я его за это очень стыжу. Ты знаешь, кто мой зять?

– Так точно: князь Константин Александрович Багратион-Мухранский.

– Вот то-то и оно. А я, брат, о тебе тоже знаю, что ты из Кулашей.

– Откуда же это вам известно, ваше высочество? — изумился Микеладзе.

– А вот знаю, – добродушно засмеялся князь. – Если хочешь знать, то от старого князя Давида. Он тебе кем приходится?

– Дедом двоюродным…

– Ну, так вот он мне и сказал, что где бы я ни встретил Микеладзе, то могу быть уверенным, что он из Кулашей. Кроме Кулашей, нигде нет и не было Микеладзе, а кроме Микеладзе никого нет в Кулашах. Вот тебе и весь фокус-покус…

На другой день утром, когда я стоял у географической карты, сдавая экзамен по географии, в класс вошёл великий князь в сопровождении нашего строгого ротного командира – полковника Трубчанинова, тянувшего свою строевую роту вовсю и не дававшего ей никаких поблажек. Сев за стол экзаменаторов, великий князь задал мне ряд вопросов о Туркестане, который стоял у меня в билете. В то время, как я ему отвечал, Трубанёк, как мы называли ротного, почему-то не переставал сверлить меня глазами, явно выражая свое неудовольствие.

Когда великий князь вышел из класса, поставив мне полный балл, при среднем сочувствии нашего географа капитана Писарева, никому такого балла не ставившего, Трубчанинов набросился на меня со свирепым выговором. Оказалось, что во время моего ответа великому князю я, показывая ему что-то на карте, повернулся к нему в пол-оборота, что в глазах полковника было явным нарушением дисциплины. Строгий строевой служака, он считал, что выправка для военного человека важнее всех географий и потому немедленно, прямо из класса, как говорится, без пересадки, отправил меня под арест.

В тот же вечер, сидя в заключении, я смотрел в окно на голубые дали задонских степей и на густой ковёр белой акации, покрывавший корпусной сад. У меня впервые тоскливо и сладко сжалось сердце. В голову пришла мысль, что с окончанием корпуса наступает для меня пора взрослой жизни, которая и радовала, и пугала одновременно…

Осенью того же года мне пришлось увидеть великого князя в третий раз, уже в Петербурге, где я был на младшем курсе Николаевского кавалерийского училища. Он вошёл в нашу столовую во время завтрака и стал обходить столы, беседуя с юнкерами и безошибочно определяя, кто из них какой корпус окончил. Подойдя ко мне, он положил руку мне на плечо и, улыбнувшись, сказал:

– Этого я тоже знаю. Он у меня в Воронеже экзамен по географии держал. Ведь твоя фамилия Марков?.. Вот видишь, я тебя не только помню, но и знаю, что двенадцать двенадцатью, а под арест ты с экзамена всё же влетел… Так-то, братец, дружба дружбой, а служба службой, Трубанёк твой мужчина был серьёзный.

Это был последний раз, когда я видел великого князя. Через два года он скончался, оставив после себя в сердцах всех бывших кадет самую тёплую память и горячую благодарность. Да будет пухом родная земля нашему светлому князю.

Михайлов день

По неизменной примете наших мест, снег выпадает никак не позднее 8 ноября. Пусть даже накануне ещё ездили на колёсах, в ночь «под Михайлу» обязательно ляжет зима. Проснувшись утром, повеселевший люд в светлом окне увидит густую, пушистую порошу.

В этот день наш кадетский корпус праздновал свой престольный праздник, по традиции являвшийся выпускным для кадетов седьмого класса, которые на нём считались хозяевами бала, имевшего место вечером. Занятия по этому случаю прекращались на три дня, а именно 7, 8 и 9 ноября, а к самому празднику корпус готовился задолго. Главным распорядителем бала и одновременно заведующим художественной и декоративной частью являлся в моё время, много лет подряд, подполковник Паренаго – художник, артист и археолог, собиравший к этому дню для украшения отведённого под бал помещения массу всевозможного декоративного материала, как из музея и арсенала корпуса, так и из частных коллекций, в виде старого оружия, лат, кольчуг и прочего снаряжения, приличествующего украшать бальную залу военно-учебного заведения. Центральным помещением для танцев служила большая зала – огромная, двухсветная, в которой весь состав корпуса, собираясь для парадов, занимал едва ли её третью часть.